Участвуйте в конкурсе!Свежие обзоры
"Мир Гарри Поттера" ► 75950 "Логово Арагога"
Работы принимаются► 71022 "Минифигурки Harry Potter. ч. 2"
c 14 октября по 4 ноября► 75955 "Хогвартс-Экспресс"

Бриар: Иисус в таких случаях воскресал — глава #12, часть ВТОРАЯ

Здесь Вы можете прочесть и обсудить чужие истории о ВР или выложить свою.

Модераторы: Имперский командор, Rayan, KaiseR

Автор
Сообщение
LaBelleDameSansMerci
Аватара пользователя
Сообщения: 229

Re: Бриар: Иисус в таких случаях воскресал — глава #8

#31 Сообщение LaBelleDameSansMerci » Пн май 30, 2016 12:17 am

Вполне справедливо можете назвать проходной главой с персонажами, которых мало кто помнит, а уж тем более мало кто согласится с их важностью для сюжета.
Но я очень хочу, чтобы вы насладились небольшой милой зарисовкой о любви, Бриаре и кое-ком ещё (после сленговых фраз которого нужно ставить жирное авторское sic!). Просто я хочу, чтобы этот небольшой эпизод дополнял картину событий в Бриаре — чистой воды графоманский эгоизм. Но на сюжет эта глава всё-таки повлияет.
Пусть эта глава немного разбередит привычный застой конца весны. Прочитайте после всех сессий, выпускных и окончаний школ, но прочитайте :) . И, как всегда, повторю мантру о крайне приятной опции комментирования истории.

особенности национальных революций:
революция первая — абсурдная

#9
все бабы как бабы, а моя — богиня

вместо эпиграфа можно включить старую добрую песню "What if god was one of us", а можно и не включать вовсе


Вчерашний день со всем его спокойствием и жизненной силой Шарль Кюлотен помнил до последних мелочей. И сейчас, наблюдая со стороны за диким танцем одичавшей голой проститутки перед статуей мускулистого сатира, он в голове прокручивал самый яркий момент — момент чудесного богоявления, явно послужившего причиной сегодняшним передрягам. Арлекин идёт в гости, гетеры пляшут нагишом на центральной площади, а все будто окончательно отдались стихии чистого безумия. Но в голове поэта Шарля — покой и блаженство эпифании: 30 мая, прощание с весной.
И он вспоминает.

* * *

До лета ещё два дня (только несколько часов назад Шарль Кюлотен оборвал календарный лист, приоткрывший цветущую зеленью цифру "30") — дожить, дотерпеть, доползти со всей своей никчёмной непричастностью к весне. Ах, весна! Проходит мимо, накатывает волнами абрикосовых лепестков, дразнит поцелуями тёплых дождей — и адьё, будто и не виделись никогда. А на следующий год придёт уже совсем другая весна: и лепестки будут ещё дозревать в бутонах, и дожди прохладнее, а ты, Кюлотен, будешь всё так же с краю постыдно наблюдать со стороны с азартом и пошлостью вуайериста. До лета два дня — и всё, конец. Прощай, Марианна! Прощайте, два билета (партер) в Оперу, купленные на последние гроши! Стоять в стороне — и ждать краха.

Конка, красивая и блестящая, как улыбка солдата при повышении (в 32 сияющих зуба!), лакированная, жёлто-канареечная, тоскливо простучала по рельсам мимо Герцогской оперы. Прощайте, денежки за билеты, прощайте! Прощай, свидание, — скатертью дорожка!
Ленты цветущих деревьев тянутся за окном, обвивая дома, заворачивая Весёлую столицу, будто та — долгожданный подарок, разукрашенная коробка, а вокруг конфетти, серпантины и взрываются хлопушки. Но что же такое в той коробке? — нет, нельзя: потерпи ещё чуток, до лета всего-то два дня.
Какой же всё-таки праздник вокруг — жёлтый, солнечный блеск вагона конки, ленты магнолиевого цвета и изумрудная брошка жука как раз опустилась на стекло рядом с лицом Шарля. Жить бы да жить, вгрызаясь в мир, упиваясь моментом.
Но говорят, скоро война, революция, перемены и всё такое прочее — не весеннее, не живое, не ленты, не подарок и даже не красивое насекомое. Скоро что-то да грянет, взорвётся — до лета два дня. Пока-пока, весна, целую ручки!

Да... Жизнь мчится намного быстрее конки под номером 4, что ходит по Староместному бульвару, радуя прохожих и гувернанток с детьми своими яркими лютиковыми боками да смешным фырканьем лошадей.
Но Шарль Кюлотен не из тех, кто поддастся влекущей скорости жизни (с обдуванием ветерка, с несущимся по сторонам калейдоскопом событий, флагом развевающихся женских кос из окна). Нет-нет, Шарль другой, ведь он — поэт. Уже который день за вдохновением он уныло катается из своей квартирки до Ангеловых прудов на конке (а на ней: золотая четвёрка номера, реклама портного, адреса каких-то цирюльников, "апартаменты посуточно" и так далее), превращая рутиной часы в дни, а дни — в недели. Сколько он уже изо дня в день вертит в руках этот талончик на проезд?
И не вспомнить. Когда же был тот майский бал, на котором Марианна опозорилась и выиграла билет в жизнь одним махом? Неделю, две, три назад? А ведь Мари теперь самая что ни на есть мадемуазель Фёйеран — прислуживает виконтессе Франсуазе, часто видит вживую восхитительную Маргариту, слышит обрывки разговоров сильных мира сего, мешающиеся со звоном их смеха и разбитого хрусталя. Что ей до воздыханий какого-то Кюлотена, когда самой так дьявольски повезло? Назло! Назло! Сердце болит и разрывается, как набухшие толстые почки, выпуская наружу липкую поросль любви. Весна-весна, поперхнись своей счастливой жизнью, жестокая ты дура!
Как же всё-таки ужасно жить в стране, где проституток придумали для того, чтобы в них влюбляться: вырезать сердце своё из груди и подносить им на тарелочке.

Но ведь говорят, что скоро война, что революция вспыхнет, точно сотня ярчайших фейерверков. И какие тут, скажите на милость, сердца и тарелочки — что за неуместная любовь?
Уйдёт он, Шарль, на фронт, воевать за бриарскую землю, чтоб было потом где хоронить его, искалеченного историей. А мундир на нём какой будет, а пуговицы! Медные-медные, и на штиблетах тоже! Ведь бывают же на штиблетах пуговицы? Штиблеты — это ведь как лацканы, разве нет? Ах, не важно!
И поэму напишет — жизненную, страшную и правдивую (потому и страшную). И будут к могиле его стекаться молоденькие девушки в лёгких платьях, с трепетанием в груди (ещё какой груди!), чтобы положить на мраморную плиту ветку сирени или вырванную страничку из его сборника — непременно со смачным отпечатком красного поцелуя на пожелтевшей бумаге.
Вот же изойдёт тогда ревностью Марианна! Зальёт слезами своей накрахмаленный передник, спать ночами не будет, кусая локти. До лета два дня — и заревёт, загрустит и будет мнить себя его вдовой, строгой и несчастной, вытирая скорбную пыль с комодов Франсуазы дё Лаваль.
До лета два дня — а лучше б один: уходи, весна, проваливай!

Скрип колёс конки!
Скрежет рельс!
Громкое ржание лошадей, хотевших уже было подняться на дыбы!
Визг! Крики! Отборнейшая ругань парнишки на козлах!
— резко затормозила конка. И слетела брошка жука со стекла, и дама впереди вагона рассыпала овощи по полу, и кучка гимназисточек сразу же бросились помогать ей со своими бантами, нотами для фортепиано и уроками корденийского. Люди угрюмо переглядывалась, выискивая среди пассажиров того самого проклятого, из-за которого жизнь остановилась, весна закончилась, розовые ленты цветов прекратили струиться бульварами, а мерная колыбельная колёс и копыт — тук-цок, тук-цок — прервала своё блаженное убаюкивание.
Диверсия! Предательство! Убийство момента!
Раздосадованные гримасы, краснощёкие морды и язвительные мины высовывались из окон — посмотреть на дорогу. А вдруг сбили кого?! И полезли к окнам разряженные дамы с толстыми собачками под мышками, грубые мужики, благоухающие хмелем и дымом, рой галдящих гимназисток. Только бездомный остался в стороне — проснулся и, передёрнув плечом в штопанном-перештопанном пальто, сплюнул на пол и отвернулся ото всех, продолжая свой сон.
Мерзкие, отвратительные мещане — Шарль Кюлотен даже зажмурился от ужаса. Едут ни помолившись, ни опохмелившись толком. Мёртвые души — что им до войны, до поэмы, до тяжести и прелести весны? Ведь в кабаке на углу вино дешевле воды! К тому же, слышали наверняка, Мария, жена того вот плотника — ну как же там его? — принесла в подоле! Ну а местный дурачок Антуан, тот вообще рыбам в Сёдре какие-то лекции читает, во чудак! А сейчас вот кого-то сбили — аттракцион: спешите видеть!
Нет более культурного народа, чем бриарцы, на нашей земле, но и бескультурнее пойди поищи, думается Шарлю. Сплюнуть бы, как этот бродяга, да отвернуться. Но ведь всё же кого-то сбили — лишь бы не насмерть. И полез Кюлотен к окну (тоже как-никак бриарец, пусть и не такой отвратный, думается ему), протиснувшись под некой мадам и её крайне упитанной таксой.
И почти сразу же поспешил забраться обратно, будто втягивая по-черепашьи голову от опасности, ударившись затылком о раму (ой, будет шишка), огрев локтём то ли степенного вида женщину, то ли её питомца. Такса обиженно заскулила.

На рельсах перед лошадьми конки спокойно стояла — а в глазах Кюлотена: возвышалась, словно статуя — Марианна Фёйеран и медленно заправляла прядь иссиня-чёрных волос за ухо. Почему-то смеялась пареньку на козлах в лицо: со всем изяществом простоты своего серого платья по фигуре, аккуратной причёски и завёрнутого в газету пучка свежей спаржи в руках. Смеялась просто и открыто, негромко и совершенно без зла, показывая миру чёрную пустоту своего рта и похабно блестящую в одиночестве золотую коронку. Неужели виконтесса Франсуаза не дала ей денег на фарфоровые зубы? Шарль был удивлён.
Чёрная кошка, перебегавшая дорогу вместе с Марианной, от непривычного шума осторожно остановилась у ног бывшей проститутки. Чёрный хвост вытянулся трубой.
Под ругань пассажиров маршрута номер 4 и лай собак изо всех окон Марианна, хохоча, медленно пошла на противоположную сторону дороги, а кошка грациозно вышагивала за ней.
— Вот станет этих ваших гимназисточек в стране больше, чем проституток, посмотрим ещё, как запоёте — на стену лезть будете! — обернувшись на прощанье, весело крикнула служанка благородного дома дё Лаваль, удаляясь прочь от проклятий и чертыханий.
Самовлюблённые дамочки охали, гимназистки оскорблённо задирали носы, а мужики философски рассуждали, дескать, сзади она получше будет, чем спереди — сносная, да и по карману это вот всё не ударит; бездомный продолжал свой сон.
Меж тем фигура в простом сером платьице всё удалялась в сопровождении чёрной кошки, провожаемая грустным взглядом Шарля Кюлотена.
Но что то была за фигура! Описывать её — дело пустое: лишь слюна беспомощно взобьётся в пену, из которой родится эта богиня любви. Бледное лисье личико и развязные манеры — так ведь и выглядят музы, Кюлотен готов был поклясться. А какой прекрасный букет в руках! Пожелтевший газетный лист и простая весенняя зелень: то ли укроп, то ли петрушка, а, может, какой-нибудь розмарин, — истинный натюрморт. Дразнящая нимфа со своей кошачьей свитой — вот кто она, Марианна. Ах!.. Чудо богоявления!
Серое платье превратилось в точку — всё. Тронулись: гимназистки к началу занятий успеют.

Прощай, Марианна! Прощай, весна!
Вот так встреча — откровение! Но лишь бы не заметила его среди всех этих противных людей, их зубоскалящих рож, лишь бы не увидела! Он же, Шарль, бесхребетный — легко смешается со всей юродивой толпой конки. Куда ему до Марианны, которая может позволить себе роскошь простоты и наплевательства — посмеётся ещё минуту, начхает и забудет; или повеселит однажды этой историей Её Сиятельство Маргариту, подливая той шампанское, да и всё. Лишь бы не приметила его, не различила под жирной псиной!
От волнения, сам того не осознавая, Кюлотен сунул ярко-розовый, словно леденец, талончик на проезд себе в рот и старательно, с трагической медлительностью начал его разжёвывать.
Идиот каких поискать, что за глупый тип — так, должно быть, недоумевает прочий экипаж конки. А Шарль, знай себе, спокойно жуёт и смотрит на пол. Очаровательная глупость, проявление прекрасной, опьяняющей, но слепой любви, которая рядит людей в дураки, перенося их (какими бы не были они) по другую сторону от завистливой и враждебной толпы. Эта же сила заставляет людей придумывать химеру велосипеда с его изящными формами, лезть покорять заснеженные горные вершины, отправляться кораблём в далёкие земли, чтобы нести дикарям высокую культуру и страдать от малярии. Или, вот, поедать талоны на проезд в конке №4.
— Но ведь он даже не счастливый! — возмущается дама с таксой, сидящая рядом с Шарлем.
Не понять им эту скрытую красоту, намного прекраснее всего этого момента с жёлтым вагончиком и лентами цветов за стеклом, намного живее и — весеннее. Кюлотен смотрит на даму пустым взглядом и заливается хохотом.
— Да я так, случайно заметила, посчитала... Но зачем! Глупость! А вдруг контролёр!..
Шарль жестом просит мадам и таксу подождать. Встаёт со своего места, свистит парню на козлах, чтоб притормозил, — и выходит посреди какой-то улицы, и думать забыв об Ангеловых прудах. Рутина кончилась! Весна, дорогая моя, здравствуй! Ещё два дня жизни и зелени!
Кюлотен выразительно проглотил билетик и, обернувшись на прощанье к своей соседке, рассмеялся:
— Вот станет таких, как вы, больше, чем проституток — я и впрямь на стену полезу, клянусь!

* * *

И Шарль Кюлотен сейчас задумчиво смотрит на проститутку-вакханку, вьющуюся вокруг мраморного сатира, а на душе становится невыносимо легко и спокойно. О нет, в этой стране куртизанки не переведутся никогда. Да разве могут такие женщины — кровь с молоком — вдруг взять и исчезнуть? Ровно в той степени, в какой и один из трёх китов мироздания может неожиданно уплыть лавировать среди звёзд.
Последний день весны, а всё уже вверх тормашками. Делайте глубокий вдох и усаживайтесь с Кюлотеном на край фонтана наблюдать — запоминайте этот май!

К Шарлю подсаживается мальчишка лет пятнадцати, появившийся из ниоткуда. Рыжие волосы взъерошены, а в них вплетены розы. Лицо всё усеяно веснушками. Мальчонка пьёт вино прямо с горлышка бутылки, после каждого глотка утирая губы от красных подтёков тыльной стороной руки.
— Зашибенная чика! Вот ради такого стоило создавать Бриар, — говорит он Кюлотену.
Тот согласно кивает, не вслушиваясь, берёт у парня бутылку и делает большой глоток. Рыжий парень смеётся и повсюду вокруг него начинают прорастать и тут же распускаться самые разные цветы: розы, жасмин, сирень, лилии, ромашки, одуванчики и огромное количество кустов шиповника, напоминающих своим розовым цветом рассветные облака. Но простой букет из петрушки-укропа в руках Марианны Шарлю намного милее. Он смотрит только на развратную эквилибристику роскошной гетеры и жадно глотает лучшее в своей жизни вино.

LaBelleDameSansMerci
Аватара пользователя
Сообщения: 229

Re: Бриар: Иисус в таких случаях воскресал — глава #9

#32 Сообщение LaBelleDameSansMerci » Вс июн 19, 2016 12:58 am

Продолжаем поминать бриарских богов всуе во флешбеках революции. На этот раз отчасти через призму Франсуазы дё Лаваль, если кто-то ещё помнит или хотя бы заинтересован, отчасти Маргариты и кое-кого ещё. Эта глава, в отличие от предыдущей, несёт в себе сюжет, является одной из ключевых. Вроде как я даже довольна итогом. Посмотрим, понравится ли вам. И вновь извиняюсь за длину в 11 вордовских страниц — почти традиция. Приятного чтения! :)
В конце вас ждёт ещё одно авторское примечание, которое, может, прояснит как, зачем и почему (в общем, и в этой главе не без извращений над текстом).
P.S.: На случай, если карающий меч канона и правил читает эту скромную историю, повторюсь: у всех фраз, которые вы сочтёте сленговыми или непростительно современными, непременно добавляйте мысленный sic! Подробнее в послесловии.

особенности национальных революций:
революция первая — абсурдная

#10
господь благоволит неудачникам

В храме все должны быть серьёзны, кроме того, кто является предметом культа.
Оскар Уайльд


Когда Марианна подала на серебряном блюде несколько дюжин листовок со смачно прорисованным красно-зелёно-жёлтым арлекином, пришедших этим утром на адрес поместья дё Лаваль в Бриаре-городе, виконтесса Франсуаза вскочила из-за стола, затушила недокуренную сигарету и расцеловала свою служанку.
Она даже вальсировала с Марианной, мурлыча какой-то весёлый мотив, а после принялась сорить агитками, как заправский мафиози — деньгами: разбрасывая их над бывшей проституткой с пафосом и хохотом. День удался — праздник! Открывайте шампанское!
У них получилось, определённо получилось — вот же, поглядите: какой красочный Арлекин, прямо как живой! А буквы, а буквы-то какие! Одним словом — прелесть. Безоговорочная победа ударом под дых.
И пусть четверо авторов скрываются под таинственным словом "доброжелатель", Франсуаза ужасно горда собой, до такой степени, что даже слегка стыдно. Жалко, что пока никто не знает, кто же написал эту замечательную листовку, первый гвоздь в гроб империализма Кордении; жалко, что корденийцы не схватились за свои черепа, узнав на что способны уездные дворяне маленького Бриара. Но всё это будет после — и лавры, и похвалы, и искреннее обожание, ведь победитель получает всё и никак иначе.
В конце концов, она и так должна быть счастлива: шалость удалась. Да и Арлекин пришёл к ним ещё вчера; раньше, чем ко всем остальным бриарцам — разве не награда? Убедиться в том, что высшая сила существует, не требует имён и ещё способна на что-то повлиять — облегчение.
И, коря себя за выступившие слёзы счастья, Франсуаза остановилась у широкого окна. Она задумчиво смотрит на улицу и вспоминает.

* * *

Сегодня — 30 мая — будет светский приём.
Поместье дё Лаваль почти к нему готово. Букеты белоснежных лилий прислали сегодня утром, и Франсуаза теперь поправляет цветы в вазах. Кружевная скатерть выглажена, столовое серебро начищено. Марианну послали за спаржей для нового шедевра мсьё Голардена, шеф-повара виконтессы. Осталось только слегка наклонить вправо вон ту лилию, переодеться в новое платье, застегнуть на шее золотое ожерелье и — ждать. Ах, приём!
Как же хорошо, что в мыслях власть держащих корденийцев какая-то провинциальная аристократка может устроить лишь приём — не революцию, не бунт. Франсуаза впервые радовалась такому пренебрежению собой, вдыхая аромат оранжерейных лилий. Всего-навсего гости соберутся, чтобы отобедать со вкусом, подымить сигарами да перемыть неприглашённым особам косточки за чашкой горького кофе. И пусть ей, Франсуазе дё Лаваль, отказывают в таком озорстве как политическая интрига — бог с ними! Заговор тайного собрания становится ещё веселее, когда прикрыт таким избитым словечком как "светский приём" — веет кухней, старой помадой, бабскими сплетнями и неизбежной скукой. "Слышали, дё Фрамбуаза последнее время так и донимает мигрень". "А кто же выиграл скачки?". "Погода сегодня просто чудесна!"
И расставляя декорации антуража ради, виконтесса заботливо расправляет лепестки молодых цветов. Всё как у людей — не придерёшься.

* * *

В доме виконтессы дё Лаваль ждали сегодня на приём троих гостей. Близких и по-настоящему родных, но самое главное в столь смутное время — единых в своих политических взглядах. Трое же и появлялись один за другим.

Первой, как всегда, приехала Маргарита — потому что могла себе позволить. Только успела Франсуаза красиво расположить золотую пектораль на своей груди, расправить все складочки на своём синем платье, как Марианна внизу уже встречала гостью.
— Слышали уже, что в городе объявилась самая настоящая богиня? — звонкий весёлый голос разнёсся по холлу. — Говорят, устрашающа, как мировые войны, но прекрасна, как сама весна! Ну не чудо ли? А ещё говорят, одно лицо с нашей Фридой. Тут-то, благородные медмуазель, и загвоздка, ведь людям нашим лишь бы соврать: тут либо прекраснее весны, либо наша Фрида.
Спускаясь по лестнице, Франсуаза слышала, как Марианна давилась хохотом.
— Но верить в историю про то, что девчонка лет шестнадцати разорила казино, раздробила голову скелету, а после этого нарекла себя всеобщей матушкой, безумно хочется. Воистину божественный размах пошлости и богохульства: богиня поклялась спасти бриарский народ от смерти в корденийской оккупации, умертвив всех еретиков, то есть христиан, собственноручно.
Марианна искренне ужаснулась, прижав к груди шляпку Маргариты, Франсуаза же из вежливости немного посмеялась.
— Но не бойтесь, не стоит — можно ещё спасти свою душу, обратившись в язычество. Правда, где принимают в ряды дикарей никому не известно. Но торговцы защитными амулетами уже сколачивают состояния на улицах города. В Бриаре всё спокойно, как и всегда.
Маргарита широко улыбнулась, когда Франсуаза вышла ей навстречу в своём красивом платье. Давние подруги обнялись.
— А как же дела у прекрасного дома дё Лаваль? Обе рассказывайте немедля! Сплетни лучше всяких закусок сочетаются с бокалом красного сухого.
И Марианна сразу же выпалила свою утреннюю историю про конку и её пассажиров (некий крайне стеснительный молодой человек в вагоне был упомянут к своему стыду и бессилию), знатно повеселив маркизу дё Бардан. Франсуаза без экивоков ответила на вопрос терзавшим её вопросом:
— Я надеюсь, он ответил согласием на приглашение? Пожалуйста, молю, скажи, что да!
— О, что ты, Поль дё Нуайе никогда не упустит возможности побывать на изысканном ужине, так ещё и бесплатно. Таков уж мой дядя, совершенно бриарский человек.
Виконтесса дё Лаваль облегчённо выдохнула. И подруги удалились в столовую делиться слухами и маловажными новостями, потягивая вино, где к ним вскоре присоединился и Фердинанд, виконт дё Тош, второй гость.

С чувством выполнения долга перед своей страной, Марианна наполняла бокал для дё Тоша. Тот, осведомившись о здравии двух аристократок и удостоверившись в скором прибытии дё Нуайе, добавил свою лепту в паутину сплетен:
— Не поверите, но еле увильнул от приглашения на обед к нашей всевеликой Стефании. Собирает аристократию в комитет противостояния фовистам; говорит, после того убийства на балу спать спокойно не может. Макабр и его подручный фон Клектель уже вступили. Чтобы арестованную верхушку фовистов не только казнили, но и посмертно посадили в тюрьму. Благое дело!
— И как у такой женщины могла родиться такая святая душа как Евгения? Ума не приложу, — поддержала Франсуаза.
На самом деле фовистов боялись многие, и у самой Франсуазы они вызывали лишь чувство отвращения, но выслуживание Стефании перед корденийцами — зло более страшное. Если с этим комитетом всё удастся, сажать станут без разбора по обвинению в экстремистском язычестве и сотрудничестве с фовистами (организация, запрещённая на территории Бриарского герцогства Корденийской империи). Уж не Стефания ли пустила этот слушок про богиню, чтобы подготовить новых жертв для карающей машины Форсдефанса?
— Помните, Ларранш хотел написать картину, изображающую ничто? Думаю, если бы гению удалось пересечься со Стефанией, мы бы лицезрели новый шедевр, — насмешливо бросила Маргарита.
— Н-да, Стефания — это, конечно, персонаж...
Но Фердинанду не дали закончить. За спинами собравшихся некто интеллигентно покашлял в кулак и все обернулись.

Проигнорировал новомодный звонок и не дождавшись никакой реакции на свой стук, пожилой господин бесцеремонно прошествовал на голоса собравшихся до столовой. Приятного кофейного цвета костюм, трость с позолоченной ручкой и залихватски подкрученные седеющие усы выдавали в нём когда-то знатного франта. А худощавое телосложение, лукавый взгляд и полное пренебрежение этикетом — бриарского аристократа старой закалки. Всё же прибыл, встречайте: Поль дё Нуайе!
"Как же он изменился со временем!" — подумала Франсуаза.
"Всё такой же, каким и был: старый плут", — подумала Маргарита.
"Этот хрыч когда-то отказался угощать меня шоколадной конфетой, потому что это вырастило бы меня алчным пособником капитализма", — усмехнулся про себя Фердинанд. — "Ну-ну".
"Это про него мадам Линон рассказывала, что в своё время он вытворял в борделе такое?" — хихикнула себя под нос Марианна. — "Ну-ну".
Удостоверившись, что он привлёк достаточно внимания, виконт дё Нуайе спокойно придвинул стул к столику компании и присел.
— Приятно снова видеть вас, господин, дамы. А с вами, девушка в переднике, рад увидеться впервые. Искренне надеюсь, нынешняя ситуация не доставляет всем вам особых хлопот в жизни, — произнёс он. — О чём толкуете? О достопочтенной Стефании? А я, отстав от жизни, наивно полагал, что она умерла, как только корденийцы впервые вошли в столицу.
Фердинанд ухмыльнулся. Франсуаза уже была готова поправить виконта, но её опередила Маргарита:
— Не думала, что новости в таком искажённом виде доходят до наших провинций, дядя. Умер мой отец, Анри дё Бриар, — процедила сквозь зубы маркиза, а губы её вытянулись в тонкую нить.
— А, — дё Нуайе без всяческого сочувствия кивнул, — соболезную. Как бы там ни было, естественная смерть при таких условиях загадочна и примечательна...
— Он застрелился, — холодно перебила Маргарита.
— Ну бросьте, обидчивая моя, разве смерть от пули в висок, ножа в спину или яда в вине не является самой естественной для любого монарха? Будь он первой красавицей — конечно, возможно, предпочёл бы змею, а так... Что уж говорить. Гм, как там правильно? Мир его праху?
Поль улыбался. Но не злорадно, нет-нет. Франсуаза никак не могла подобрать одного слова для описания той улыбки. Хотя... Будто бы самоубийство герцога — это по-детскому глупый анекдот и улыбаться нужно, иначе шутка превратится в куда более жалкую и мизерную вещь, не достойную даже вымученного смешка. Но виконтессе всё равно было ужасно неловко и нервное подёргивание верхней губы она поспешила скрыть в бокале.
Фердинанд скрестил руки на груди и предпочёл молчаливое осуждение — дескать, всё же есть слова, которые бы и он, знатный эксцентрик, ни за что в жизни не произнёс. А уж он произносил многое, поверьте Франсуазе, совершенно не стесняясь присутствия дам (приравнивая тем самым их к мужчинам, что самой виконтессой дё Лаваль ценилось высоко).
Маргарита получила пощёчину, знатную и крепкую словесную оплеуху. Но когда вспыхнувшая боль прошла, она ощутила свою силу — ведь выстояла, не заскулила и щека не раздробилась от удара на мелкие кусочки, словно у фарфоровой куклы. Маркиза дё Бардан лениво перевела свой взгляд на узор обоев, после с интересом разглядывала паркет, а потом спокойно и по-свойски сказала, подняв голову:
— Знаете, всё же есть в сухом вине какой-то особый шарм.
Кого-то помазанником Божиим делает крепкий, нерушимый взгляд, кого-то — выправка сильнее армейской, иных же — громоподобный голос. О некоторых, особо жалких и несчастных, можно сказать, что они короли, только по золотой короне и горностаевой мантии. Маргариту же без всяких терновых венцов короновало другое. Её умение молчать в ответ, отмахиваясь от реплики, как от назойливой мошки. Ей не нужно спорить и доказывать глупость сказанного, ведь достаточно просто промолчать. И вот, сказавший пошлость, уже корит себя за свои слова; он готов вырвать себе язык, чтобы никогда больше ничего не произнести. Тишина заливает пространство, точно потоп, наполняет рты и лёгкие, топит в себе и уволакивает на самое дно. Как же ей удаётся дышать на такой глубине? — пусть научит, пусть научит! А потом Маргарита снисходительно скажет что-то совершенно неважное — и вода вытечет, уйдёт вместе со словами.

Улыбка не сходила с лица виконта дё Нуайе, но Франсуаза готова была поклясться, это была уже совсем другая улыбка. Так улыбаются родители, гордящиеся своими детьми; в улыбке такой расплываются лишь чертовски довольные результатом своих трудов люди.
Весь Бриар (и Франсуаза здесь не была исключением) знал об истории любви Поля дё Нуайе к своей кузине Жаклин дё Бардан, матери Маргариты, которая в конце концов вышла замуж за самого герцога. Бывшая горничная виконтессы дё Лаваль, женщина из простых, однажды ёмко и просто охарактеризовала Жаклин как дьявольски красивую, но алчную до власти потаскуху. Честно говоря, горничная была недалека от правды. Слова, конечно, можно было подобрать и другие...
Кто знает, что стало бы со страной, не умри мать Маргариты во время родов. После похорон Поль удалился в своё имение и не виделся ни с кем, лишь изредка приглашая к себе Маргариту (по слухам, лишь потому, что Жаклин и дочь были похожи как две капли воды). Но сейчас виконт согласился приехать, вняв просьбе о помощи. Было в этом нечто отцовское, отчего у Франсуазы становилось тепло на душе, а серые глаза её теряли своё выражение глубинной грусти.
— Ну что ж, я рад, что господь наградил вас, полноправная вы моя, не только красотой, но хоть чем-то ещё. Я в деле, — дё Нуайе поднял свой бокал и отпил. — А в вине и вправду есть нечто волшебное. Девушка в переднике, — обратился он к Марианне, — налейте-ка старику ещё немного чистой магии, будьте добры.
И все обратили внимание на служанку, которое всё время семейного скандала незаметно потягивала вино прямо из бутылки, следя за репликами словесных дуэлянтов.
— Ой, мсьё... виконт... Да-да, сейчас. Что и говорить, а шарма в сухом вине хоть отбавляй. И да, Марианна я, Марианна Фёйеран — извиняясь, улыбнулась служанка.
— Раз уж на то пошло, индивидуальная моя, в моём отсталом городке принято говорить "официантка", — отмахнулся дё Нуайе. — Если ужин буде волшебным, может, и оставлю вам золотой перстень на чай — вдруг на ещё один зуб хватит.
Франсуаза вспыхнула, Фердинанд захохотал, а Маргарита устало покачала головой. "Официантка" поспешила удалиться на кухню.

* * *

После делали вид, что ели спаржу с артишоками под апельсиновым соусом. Старательно резали на кусочки фуагра, обильно заливая всё ягодным соусом. Кое-как вывернули наизнанку крем-брюле с сорбетом, да так и бросили. Запивали всё коньяками, винами, игристыми и нет, в ход пошли даже разнообразнейшие ликёры. Но крошка в горло не лезла — вот-вот придётся собраться с силами и попытаться изменить судьбу целой страны, а если это не удастся — тренировать хорошие мины при плохой игре, довольствуясь второсортными приёмами блефа. Какое уж тут чревоугодие — самое время уныния.

После трапезы все перешли в скромного интерьера кабинет "на салон" и Франсуаза отпустила Марианну.
— К чёрту сигары, миндаль и кофе с ликёрами! — с этими словами дё Тош вытащил из внутреннего кармана пузырёк с сочным зелёными листьями
Говорит, в нём всё богатство новых колоний. Лечит бессонницы, депрессии, зубные боли, ревматизм, грыжу, пневмонию, корь и бог весть что ещё. Зелёная панацея! Эдемовы листья! Доставили в виде исключения, разумеется, но это же их старый добрый Фердинанд — как тут иначе.
— Закончилась эпоха опиума, готовьте погребальные венки! Отныне листья коки правит бал! — гордо завил дё Тош. — Помимо неописуемой медицинской ценности также невероятно бодрят, а какая работоспособность появляется! То что нам нужно!
— Мне так заезжие коммивояжёры всучили как-то зелье от облысения из самой Цивилии, — скептически произнёс Поль дё Нуайе. — Как видите, я, старый дурак, зазря спустил пять тысяч монэ-бри. Но уж оборотню сложно не поверить, когда речь заходит о волосах... Чтоб этим шарлатанам хорошо жилось на мои кровные.
— Ну-ну, дядя, бросьте. Как же по-вашему эти прамы возводят свои исполинские храмы? Вот и разгадка, — Маргарита с интересом мяла в руках листья из флакона.
— Научно доказано, что опиум исцеляет душевные болезни. Почему же в этот раз наши медики ошиблись? — Франсуаза поднесла длинный мундштук к губам и затянулась. Рыбка попалась на дымовую леску.
— Конечно. А сигареты исцеляют ваши комплексы по поводу мужского пола, независимая моя. Курите, как портовый грузчик, ей-богу. Я всё жду, когда все эти аптекари да врачи догадаются, что курение убивает.
Франсуаза лишь выпустила тонкую струйку дыма в ответ. Разве грузчики курят через столь изящные мундштуки? Глупость.
— Дядя, кончайте ворчать. Никто вас заставлять не будет. Да и про ваш любимый алкоголь всякое говорят — то цирроз из-за него неожиданно появляется, то рассудок мутнеет.
— Слухами земля полнится, саркастичная вы моя.
— На том и закончим.
Фердинанд принялся объяснять, что листья стоит разжёвывать. Кипятком не заливать, в порошок не стирать. Прогресс!
И троица приобщилась к колониальной культуре.

* * *

Франсуаза помнила, как бешено колотилось тогда её сердце. Впрочем, так же оно колотится и сейчас, когда она рассматривает в руках цветные агитки про революцию.
Кажется, Маргарита салфеткой утирала струйку крови из носа, а Фердинанд возбуждённо барабанил руками по столу, жуя и жуя. Виконт дё Нуайе сидел спокойно и молча.
А потом в воздухе над столиком стали проступать нечёткие образы. Клоунский колпак, бубенцы и размалёванное лицо с ухмылкой. Рыжеволосая голова в венке из ярко-розовых роз с широкой улыбкой до ушей. Блондинка, заляпанная алой кровью, с грустной миной. Треснувший череп — должно быть, кордениец. Бородатое лицо мужчины с большими глазами неясного оттенка и нимбом над головой. Полупрозрачные лица кружились в воздухе, похожие на маски древнего театра — комедийные и трагичные.
И Маргарита, и Фердинанд, помнится, тоже заворожено следили за метаморфозами видения.

Под конец осталось улыбающееся лицо с веснушками, рыжими волосами и венком из роз, а вслед за ним проявилось и тело мальчишки лет пятнадцати-шестнадцати, закутанное в белые одежды.
Мальчишка сделал кувырок в воздухе и звонким, только-только поломавшимся голосом, воскликнул:
— О, ништяк!
Рот Франсуазы приоткрылся от удивления, а сама виконтесса от неожиданности отдёрнулась к спинке стула. Маргарита радостно засмеялась и по-детски захлопала в ладоши. Фердинанд в победном жесте ударил рукой об руку — вот она, галлюцинация! Поль дё Нуайе, полностью ощущая своё трезвое сознание, тоже разглядывал загадочного юношу с хитрым прищуром, покручивая ус; но до этого никому пока не было дела.
— О-ля-ля! Кто-то может определить язык, господа? Нечто варварское, аборигенское — невообразимо дикое по звучанию. Что же это? Выдумка, простые игры разума?.. — Маргарита с неподдельным интересом пожирала глазами мальчишку.
— Может, проклятие?.. — в самое неподходящее время во Франсуазе просыпалась суеверность.
— Бог с вами, какое проклятие, виконтесса. Ставлю на то, что наш незваный гость выругался, — со смешком сказал Фердинанд.
— Я типа говорю "зашибись", типа рад, что вы меня видите, ага, — голос рыжего юноши звучал слегка раздражённо.
Все были шокированы тем, что галлюцинация может слышать и отвечать, но самым поразительным была способность видения раздражаться.
— "Сошибись"? Что, простите? Кто вы? — Фердинанд начал допрос.
— Всё-всё, лады, забейте. Я...
— Кого же? — Разговор начинал забавлять дё Тоша.
— Проехали.
— Что же?
— Ой-й... Ребятки, да бросьте вы быть такими отбитыми, не смешно. Будто вы нифига не прошаренные...
— Какая занятная галлюцинация! — Маргарита облокотилась о стол. Герцогиня накручивала на палец прядь рыжих волос и загадочно улыбалась мальчишке.
— Алё, если б это были простые галюны, видел бы тогда меня этот старикашка? — юнец обернулся к Полю и выразительно ткнул в того пальцем. Все с большим участием обернулись к виконту.
— Ох, юноша, у вас нет ни манер, ни чести. Выдали, что у меня есть козырь в рукаве и довольны. Ай-ай. Но раз уж вы меня втянули в этот цирк, то попрошу изъясняться на общепонятном — будь вы хоть чёрт, хоть демон, хоть дух бесцеремонности. Мы всё же аристократия, высший класс, если вы не поняли, отнеситесь же с уважением: прабриарский и подобную дикую ерунду мы, увы, не признаём.
Фердинанд скрестил руки на груди и старался держать на лице скептическую улыбку. Франсуаза думала, корректно ли по отношению к научному прогрессу сейчас взять и перекреститься. Маргарита продолжала накручивать прядь волос на палец, загадочно улыбаясь. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь сердцами, которые заливались кровью и перегоняли её, перегоняли, угрожая взорваться в любой момент, как самодельные бомбы.
Под аккомпанемент сердец мальчишка продолжил:
— Сами-то чуть поуважительней будьте, а то как пижоны. Может, я вообще ваше божество, ребзя?
— Вот как, — дё Нуайе ухмыльнулся, игнорируя незнакомые слова. — Божественный вы мой, увы, нам, благочестивым христианам, даже сам бог не указ.
Видение улыбнулось. И от улыбки этой цветы на обоях кабинета распустились сильнее, а комната наполнилась запахом жасмина, перебивавшим сигаретный дым. У мальчишки явно улучшилось настроение — на улице даже распогодилось — и разговор он продолжил уже на чистом бриарском языке со столичным акцентом, изредка приправляя его непонятными словечками.
— Это я знаю. Тоже мне, удивил. Этого вашего бога со всеми священными писаниями, псалмами и распятиями придумал я, — не без гордости сказал мальчишка. — Господь Бог — это типа мой псевдоним. Ну знаете, чтобы снять ответственность.
Молодое лицо в веснушках сменилось старческим — с седой бородой, светящимися глазами и нимбом из лучей света над головой. Но и старик, повисший в воздухе, продолжал озорно улыбаться.
— Не так ли вы все его представляли? — голос божества стал громким, зычным, грубым и пелся, словно воскресные молитвы.
— А бог может быть женщиной? — глаза Франсуазы поражённо следили за превращениями видения, а голос подрагивал.
— Да легко. Блондинка? Брюнетка? Шатенка? Рыжая? — и с каждым вопросом волосы привлекательной девушки окрашивались в новый цвет; рыжеволосая девушка была вылитая Маргарита. — Лысая тоже может быть, но, наверно ты себя это не так представляешь, Франсуаза.
— Поразительно!
Франсуаза дё Лаваль была зачарована, как ребёнок на ярмарке развлечений — с каруселями-единорогами, потешными мимами и яблоками в карамели. Сказка. Скепсис и цинизм были поражены: туше.
— Ну пока вы продвинулись по скользкой авантюрной дорожке много дальше, чем волоокие гадалки с рынка. Имя виконтессы дё Лаваль вы угадали, даже сообразили нам пару фокусов для суфражисток. Но делает ли это вас богом?
— Ох, самому виконту дё Нуайе не хочется, чтобы я был богом, — мальчишка скорчил капризную рожицу. — Мне и самому не хочется, раз уж на то пошло. Слово это какое-то оскорбительное и вообще, как любит говорить виконт, "вульгарщина". Все эти невинные агнцы, жертвенные волы — та ещё нудная туфта, но сколько пафоса! А народ тащится. Вот и приходится создавать всяких бородатых стариканов — спрос, как известно, рождает... В век казино и цирков уродов религии нужно как-то выживать: вот вам и забавные обряды, и индульгенции для мажоров; страшные истории про круги ада и города, которые засыпает градом камней; а на десерт история о бриарской блуднице на стоглавом змее и апокалипсис. Будоражит кровь лучше всяких бульварных детективов, как оказалось.
— Получается, вы хотите сказать, что целых восемь веков мы были жертвами этой вашей божественной афёры? — Франсуаза присвистнула бы, если б умела. — И это по-вашему нормально? Божество ведёт себя, как какой-то мошенник из переулка. Ох...
Смириться с тем, что только бутафорский бог мог быть женщиной — трудно. Франсуаза в растерянности обхватила голову руками. Пепел с её тлеющей сигареты осыпался на ковёр.
— Се ля ви, Франсуаза, простите мой бриарский. Поэтому-то я и не хочу быть богом. Вечно вы чего-то в лучшем случае просите, а в худшем — требуете. Ноете без конца о всякой мелочной фигне, рядите меня во всевышнего и всесильного. Самой-то не очень нравится, что буквально на днях в Бриаре признали, де, женщина — тоже человек. А бог, подруга, может, тоже человек. Как там было?.. По образу и подобию своему? Вот и получайте. — Мальчишка с укором цокнул языком. — Даже богу хочется отоспаться воскресным деньком. Иначе зачем, спрашивается, вся эта история про шесть дней созидания и день отдыха?

Всё время Маргарита молча внимала самонаречённому божеству, таинственно улыбаясь таящемуся в нём мальчишке. Она первой поняла: он способен читать мысли. Нечто мягкое и нежное будто касается твоего рассудка, тебя всего — изнутри. Мягче шёлка и нежных рук, тёплого ветерка и цветущей вербы. Словно мысли хотели быть прочитанными. А так оно и было.
Маргарита соглашалась с мальчонкой, что другим плевать на твои проблемы: проще свалить божественную ношу на другого. Поэтому всё их возмущение религиозным обманом было так, для приличия. Никто не хочет принимать решения, никто не хочет отвечать за поступки. Все хотят восхищаться лидером и ждать новых успехов. Она тоже не выбирала, родиться ли ей герцогиней или нет. Убить ли свою мать при рождении или умереть самой. Она понимала. Маргарита не сомневалась, хватит ли ей силы, чтобы быть герцогиней. Но почему же именно герцогиней? Судьба — это попросту пересмешник. Она, Маргарита, могла бы быть королевой пиратов южных морей — брать суда на абордаж, наводить страх на жителей прибережных деревень; вешать военных и щадить женщин и детей; контролировать контрабанду алкоголя и оружия. Могла бы быть лучшей шпионкой на службе у кайзера Аспии, про которую бы слагали легенды ещё при жизни. На худой конец прославилась бы как лучшая любовница юга. Но нет. Это ей короноваться терновым венцом, чтобы потом у простого люда в этот день был выходной. Это ей бороться за свою страну, своё наследство, врубаясь в политические игры с разгону, чтобы другие потом называли в честь неё своих дочерей. Это ей жить по заранее написанному сценарию. Обречённая на величие.
Конечно же, она понимала юного бога. И между ними возникла симпатия, будто они — закадычные друзья; чувство ещё приятнее, чем чтение мыслей. Мальчишка, кстати, представился ей — и, судя по всему, только ей — как Брай, почти как Бриар. А впрочем, именовать бога — дело глупое.
— Вы так пожираете несчастного юношу взглядом, что даже неприлично, — заметил Фединанд, подсмеиваясь над герцогиней. — Неужто хотя бы про поцелованных богом правда?
— Чистая, слово пацана, — мальчишка подмигнул Маргарите.
— Ох, да чтоб вас! Во всём прочем мире, цивилизованном, прошу заметить, это называется либо сумасшествием, либо безумием. И только у нас ужасно романтически — бог поцеловал! Слышишь ли ты голоса райских птиц, душишь ли своих детей носовым платком, — всё одно целованный, — возмущался виконт дё Нуайе.
— Но ведь... — Франсуаза чувствовала себя неловко. — Но ведь Маргарите ничего не грозит?.. Всё ведь в порядке?..
Бог-юнец лукаво помедлил, окинув взглядом герцогиню, и расплылся в улыбке:
— Маргарита безумно хороша. Вот и всё.

— Ну если так, будьте добры, ответьте на один вопрос. Почему же вы явились только сейчас? Отчего именно нам? — Маргарита никак не отреагировала на комплимент и сейчас с интересом ждала ответа.
— О-о-о, тут всё просто. Господь благоволит неудачникам, если верить этим вашим поговоркам. А вы, бриарцы, не обижайтесь, но как говорится, без лоха и жизнь плоха — в такой переплёт с этими скелетами попали... Нужно же как-то разруливать ситуацию, решать проблему. А тут ещё такой момент подходящий, когда вы этой дурью закинулись вместо того, чтобы заняться делами страны.
— У вас был такой прекрасный язык, не забывайтесь, юноша, — начал отчитывать бога Поль дё Нуайе. — И вы совершенно серьёзно думаете, что нам сможет помочь пятнадцатилетний, вы уж тоже не обессудьте, сопляк? Подмога так подмога...
— А вы прямо заслуживаете бога-покровителя лучше. Инфантильные такие, несерьёзные все из себя — и оккупация для вас развлечение, и смерть так долгожданна. Каждый день за воротник заливаете, будто за чужой счёт пьёте. Борделей понаоткрывали. А на все проблемы решение одно: остроумно да иронично пошутить. И всё, дальше само как-то рассосётся. Какие прихожане, такой и господь, вот так незадача — Брай начинал сердиться; из углов кабинета поползли тени. — Ну конечно, все напасти из-за божка на небе, а не вашей бестолковости! Тьфу ты! Стараешься-стараешься...
— Извините... Простите... Нам и правда нужна помощь... Положение безвыходное... — растерянно лепетала Франсуаза. — Вы извините... Простите...
— Футы-нуты, пятнадцатилетний ему не подходит! А сам капризнее младенца: то не так, сё не так! — тени начали обвивать ножки стола и стульев, словно щупальца неведомых тварей из морских глубин.
Заметив чёрное нечто у своих ног, Маргарита выпалила:
— Дядя, вот уж не знала, что вы такой цирлих-манирлих! — После она уже спокойнее обратилась к Браю: — Мы и вправду нуждаемся в помощи. И раз уж бог существует, пусть и не такой, каким мы его себе представляли... Прошу вас, помогите нам. Не злитесь, знаете же нас, какие мы бываем.
Щупальца замерли и вопросительно повернулись к мальчишке, ожидая его реакции. Бог смягчился и тени нехотя потянулись обратно в углы.
— Ну ладно, так уж быть. Есть одна идея. Просто бомба! — и думать о забыв о своём раздражении, увлечённо начал Брай. — Давайте просто хорошенько повеселимся? Дадим народу шанс выпустить пар. Доведём вашу — и мою, каюсь — несерьёзность и безответственность до предела! Безумен как бриарец — или как там? Вот и покажем этим скелетам с каким адом они связались. Вся их система держится на дисциплине самих скелетонов и вашем безразличии, ага. Это чтоб вы могли во всей полноте ощутить свою вину. Ну дисциплина — это же совсем не по-бриарски, прямо гадко. Ересь, чесслово, это я вам как связанный с религией говорю.
— И каков план действий? — спросил Фердинанд.
— А никакой. Чистая импровизация. Устроим здесь трэш, ад и абсурд. Полная свобода действий! Можем отменить законы гравитации на пару дней, а можем переписать кодекс законов Бриара — правило первое: никому не рассказывать о законах Бриара. Используйте свою фантазию, ведь валять дурака для вас и для меня так естественно. Смех — бриарский воздух, этим-то вы и особенные, за это я вас и люблю. Так развлечёмся же!
— Полная свобода чревата полной вульгарностью, разгулявшийся вы мой. Особенны своим безумием. Пфф, бред. Все цивилизованные страны похожи между собой, а каждая дикарская страна дика по-своему. Нашли повод для гордости.
— Дядя, а вы можете так же виртуозно ворчать, но перед Макабром? — в дискуссию вмешалась Маргарита. — Силой нам не взять, так сыграем же на нашем поле. Полностью поддерживаю идею.
— Я вот с детства мечтала камнем разбить окно Центральной жандармерии, — краснея, призналась Франсуаза.
— Вот, крутая идея, Франсуаза, хвалю! Я уверен, что каждый бриарец о чём-то подобном мечтает до сих пор; даже наш виконт-брюзга. Просто высвободим это ребячество — напишем что-то вроде агитки; подтолкнём их к этому. А там уж и мои пятнадцатилетние руки ничего связывать не будет, — Брай ехидно посмотрел на виконта дё Нуайе.
— Манифест! Господа, пишем манифест! — воскликнул Фердинанд. — Манифест абсурда!
Франсуаза достала из ящичка стола чистые листы бумаги и раздала каждому по карандашу.
— Нужно заглавие, нужна главная идея... — задумчиво произнесла Маргарита.
На голове у Брая проступил шутовской колпак, а одежда приобрела красно-жёлто-зелёные оттенки. Лицо было по-клоунски разукрашено красным и белым. Мальчишка вытащил из-за пазухи три корденийских черепа и начал жонглировать.
— Очень бриарская картина, не? — спросил он.
— Арлекин идёт! — радостно выводила на бумаге Маргарита. — Арлекину дорогу!
— Чёрт с вами со всеми, так уж и быть — я участвую. — Поль дё Нуайе взял лист бумаги и начал что-то писать.
— Буквы сделаем будто вырезанными из газет и журналов, а подпишемся как доброжелатели, — сквозь смех сказал Фердинанд. — Меня так когда-то шантажировали мафиози.
— Браво! — похвалил Брай.
Все засмеялись. Господь им тогда благоволил. Божией щедрости хватит на каждого, кому везёт как утопленнику. Все вдруг сделали для себя открытие: настоящая история творится в кабинетах двадцать на двадцать, а не в каких не тронных залах и не на полях боя.

Под конец Маргарита, хитро наклонив голову набок, спросила у Брая:
— А вы слышали, что давеча тоже объявилась некая богиня, могущественная и сильная? Говорят, ещё из дохристианской эпохи. Знаете такую?
В голове у Брая быстро проскочило "А, Ывра, эта...", но вслух он произнёс лишь:
— Не более реальна, чем бородатый бог или его распятый сынишка. Не забивай себе голову, а то и не такую лапшу на уши навешают.
И лукаво улыбнулся. О чём-то людям лучше не знать — так намного веселее.

* * *

Воспоминания о прошлом дне с его встречами и чудесами постепенно увядали.
Франсуаза стояла у высокого окна, сжимая в кулаке занавеску. На указательном у неё золотое кольцо, на подоконнике — трескается и шелушится белая краска. Блеск и нищета.
У здания напротив потрёпанный жизнью мужчина справляет нужду; пыль на тротуаре мокнет и темнеет. Сквозь брусчатку пробиваются не расчёсанные косы травы. Фонарь разбит. Под ним — труп дворняги, у которого кормится выводок крыс; пятна ночной блевоты и осколки пустых, высосанных бутылок.
Франсуаза плачет. Оказывается, и эта территория может быть желанной и дорогой. Оказывается, хочется бороться — резать горла, ломать кости, вспарывать животы — и за ругань кухарок, и за тлеющие окурки под мостом, и за всех малолеток на панели, и за вечно пьяных туристов, — за Бриар. Здесь родились все, кого она знает. Здесь умерли все, кого она знала.
И они закричат от печали так, как до них не кричали. Ведь сейчас так нестерпимо больно: родина распрямляется и формируется заново, словно хребет подростка в медицинском корсете (читай: в оккупации). А богу их всего пятнадцать лет.
Кулак сжимается сильнее. И занавеска срывается с петель, медленно опускаясь на паркет за Франсуазой. Марианна понимающе ждёт, когда тюль накроет собой разбросанные по полу брошюрки с арлекином, а после обнимает плачущую виконтессу, успокаивая. Занавеску она повесит на место позже, так и не осознав до конца, чем же виконтессе не угодил добротный тюль.

Вот и время послесловия.
Бриарский бог говорит, как слегка карикатурный подросток, потому как вполне может им быть. Скажем, из Парижа или окраин, что вполне объяснило все эти мсьё-мадам и французские имена в Бриаре. Который от одиночества, или скуки, или просто так придумал целую страну — Бриар — с людьми, городами, историей и своими проблемами. И вполне справедливо подросток считает себя их богом — ну как минимум создателем. Так в его голове и гремит революция абсурда. Или это бриарцы придумали себе богом подростка из какого-то такого Парижа, что вполне объяснило бы все эти мсьё-мадам и имена на бриарский манер во Франции. Кто знает, как оно на самом деле.
Вы назовёте это неканоном и будете правы, потому я и пишу это в обращении к вам, мои читатели, которых я и вправду очень ценю. И потому хочу неофициально предоставить вам авантюру выбора — кем же этого несносного бога считать. Можно даже в шутку обсудить, что же было раньше — Бриар или Франция?
Такая вот многослойность, которую вы можете по собственной воле включить в текст или же нет. Бриарцы ни о чём не подозревают, а бриарский бог не выдаст :wink:
Благодарю за внимание и понимание!

game master
Обозреватель
Аватара пользователя
Сообщения: 2146
Контактная информация:

Re: Бриар: Иисус в таких случаях воскресал — глава #10

#33 Сообщение game master » Чт июл 14, 2016 11:57 am

Как всегда, потрясающе. Жаль что добрался почитать только сейчас, но передача атмосферы, персонажи, жизненность истории - всё это получилось просто до безумия реалистично и чувствительно!
Браво!

Зачитался даже несмотря на то что надо заниматься делами. И даже хочется перечитать все сначала.

Rayan
Модератор
Аватара пользователя
Сообщения: 1564
Награды: 2
Контактная информация:

Ветеран ВР Ветеран SLC

Re: Бриар: Иисус в таких случаях воскресал — глава #10

#34 Сообщение Rayan » Вт июл 19, 2016 5:48 pm

Ну и ну, последняя глава это просто вывих мозга. :shock: :lol: Пока не представляю, чем может закончится эта эпопея с богами. Здорово, что вы всегда находите чем удивить читателей. Язык повествования хорош как всегда, описания очень красочные, после них в воображении возникает очень живая картина Бриара-города с его улочками, зданиями, жителями. Отдельной похвалы стоит юмор, который, наверное, уже можно назвать "фирменным". Во многих местах действительно хотелось рассмеяться, хотя со мной такое редко бывает. :)

LaBelleDameSansMerci
Аватара пользователя
Сообщения: 229

Re: Бриар: Иисус в таких случаях воскресал — глава #10

#35 Сообщение LaBelleDameSansMerci » Ср июл 20, 2016 4:49 pm

game master, очень рада появлению нового читателя (так еще и вне ВР)! Спасибо за уделённое время :)

Rayan, спасибо, что продолжаете следить. Надеюсь, эксперимент с этими богами удастся, тем более, что до конца истории по им планам осталось всего-то глав 5-6. Ну и разумеется, всегда приятно услышать похвалу своему чувству юмора :lol:

LaBelleDameSansMerci
Аватара пользователя
Сообщения: 229

Re: Бриар: Иисус в таких случаях воскресал — глава #10

#36 Сообщение LaBelleDameSansMerci » Пт сен 16, 2016 5:56 pm

А вы думали, у прошлых глав просто так писалось "революция первая"? Даже если вы вовсе на это не обращали внимание — встречайте, вторая революция в Бриаре; скорее, даже не вторая, а параллельная. Надеюсь, вы скучали по Ывре, хоть тут она только косвенно упомянута.
В этой главе приличное количество рифмованного текста — пародия на старые поэмы-песнопения, отсылка к частушкам Шарикова, просто частушки, блатные песни, строчки из поэмы "Двенадцать" Блока, плакатные слоганы и пропаганда, детские стишки Агнии Барто. В общем, ужасная каша, но если у этой революции и есть какая-то музыка — так это какофония. Если рифмованный текст заставит вас скривиться от своего безобразия — знайте, его я писала самостоятельно, без всяких переделок и пародий :mrgreen:
Сама глава разбита на несколько подглав — две про локтарцев и одну про тиердальца, это чтобы оправдать всю эту заявляемую комполитичность Бриара-города. Из-за этого она достаточно громоздкая — 13 страниц ворда, прошу прощения за свою графоманию и надеюсь, что вы, мои дорогие читатели, всё-таки осилите эту главу, потому как лично мне она страшно нравится (признак плохой писанины :mrgreen: ). Приятного чтения! :)

особенности национальных революций:
революция вторая — дикая

#11
их борьба

"Жив ещё океан"

Заметка в дневнике Александра Блока по поводу трагедии Титаника


В связи с событиями, начавшимися этой беспокойной ночью, никакого удивления не вызовет оброненный тетрадный лист некоего бриарского студента (а имена сейчас не так важны, да и не указаны), найденный на одной из улочек столицы, в котором перечисляются вещи, которые просто обязаны раздражать каждого здравомыслящего человека. Скорее, наоборот, данная находка будет считаться закономерностью.

АБСОЛЮТНЫЕ РАЗДРАЖИТЕЛИ ВСЕГО РАЗУМНОГО:
1. Порезаться бумажным листом (например, этим).
2. Вкус варёной капусты.
3. Когда вы наедине и вас не покидает ощущение, что рядом с вами находится ещё кто-то или что-то.
4. Слова "кулебяка", "оглобля" и прочий частушечный балаган.
5. Слипшиеся леденцы из кармана.
6. Дети.
7.
8. Бриарский фовизм и юношеский максимализм.
9. Когда локтарцы считают, будто без подготовки могут заговорить по-бриарски без акцента.
10. Придумать остроумный ответ уже после окончания разговора.

Разумеется, список можно продолжать до бесконечности — только запаситесь тетрадками. Особенно интересными пунктами в нём являются №8 и №9, учитывая, что каждый образованный человек и без упоминания считает слипшиеся леденцы чуть ли не происками дьявола на нашей несчастной земле.

* * *

Сегодня ночью на Диких островах, что у Старого города, собирался Шабаш. Об этом гремели барабаны и звенели монетами бубны, а птицы шептались с деревьями и звёздами. Разумеется, сплетники Бриара-города тоже не молчали. Под вечер о Шабаше фовистов знали уже все желающие это знать. И тут началось.

Некие самоучки прабриарского, пожелавшие остаться анонимными, беспардонно развешивали поверх плакатов с Арлекином велеречивые призывы к фовисткой борьбе, часто пестревшие ошибками и безвкусными пародиями на старую речь:

Когда очи твои наливаются теменью беззвёздной южной ночи и с ненавистью смотрят на мир, — уходи из дома.
Оставляй своих детей, сестра, пусть голосят, плачут во чреве ночи, мучаясь вечным голодом, ибо Боги наши сотни лет страдали от голода — пришло время Несвятой вечери. Сбрось мерзкую одежду и ножами нанесём мы тебе на кожу древние письмена. Подставляй перси свои Богам нашим — вскармливай завоевателей мира, пусть терзают тебе сосцы изголодавшимися клыками.
Ведь каждая жена — Великая Праматерь, беременная тысячью богов, ведь каждая жена — породила весь мир.

Когда руци твои бледнее, холоднее мёртвых станут, — уходи из дома.
Режь и рви, брат, ибо в крови придёт очищение. Вспори брюхо всем своим родным, дабы перед Несвятой вечерей Боги могли умыть в крови руки. Раздевайся и хлещи себя плетью — кайся в своих предательстве и забытьи, ибо из-за твоей гордыни Богов забыли и они ушли в ничто. Но вот Они вернулись! Славьтесь, Старые Боги! Пусть Сёдр покраснеет от крови, пусть из зловонных трупов врагов наших прорастут прекраснейшие цветы! Боги вложили по мечу тебе в руци, десницу и шуйцу, дабы ты убивал и мучил, терзал и покорял. И придёт с тобой смерть, и придёт с тобой навь.
Ведь каждый муж — Великий Праотец, несущий очищающую гибель всему сущему, ведь каждый муж — погубит всякий пагубный и лживый мир, покуда не придёт девственное царствие былого.


Эти манящие призывы оголиться и истерзать себя самих, разумеется, нашли отклик в душах простого бриарского люда. Цены на свиную кровь за считанные часы взлетели в несколько раз — покупали для антуража, чтобы разукрасить лица и тела; не убивать же близких, в самом деле.
Сбросив свои дешёвые одежды, похватав кухонные ножи и спички, процессия фовистов, элиты прошлого, двинулась на Шабаш.

Со всех сторон Бриара-города на Шабаш фовистов тянулись завороженные вереницы людей, по пути сбрасывающие с себя одежду, смотрящие невидящими, слепыми глазами во всевеликую вечность, в прекрасные стародавние времена. Манила их музыка и чарующие напевы прабриарского языка, некоторые слова которого настолько древние, что прожигают уста их сказавшего. И пусть мало кто улавливал хоть какие-то крохи смысла из всего этого — какая разница — ведь после обещали самые настоящие оргии, разгул мародёрства и даже урок по вырыванию сердец одним движением!
В самом центре, у входа в разрушенный храм Ывры, горела и плясала огнём громада костра — главный голос в сегодняшнем хоре фовистов. Ничто так не ласкает слух и не развращает душу, как истинное звучание скрипок и виолончелей, фортепиано и роялей, горящих красным пламенем, воющих в искрах-светляках посреди беспокойной ночи. Да разве услышите вы такой божественный треск и грохот хоть в одной филармонии мира?

Совсем ещё юные девицы, только длинными косами прикрывая свой срам, ложились в таком виде в разрытые могилы догерцогских времён — слушать и передавать всем прочим слова мёртвых, ведь именно их, совсем ещё юных, нарекли сегодня весталками, оракулами и просто красавицами. Не удостоенные такой чести девушки, бившие в барабаны, с завистью смотрели на погружение молодиц в лона могил. Юноши же были склонны завидовать мертвецам, ещё более остервенело хлеща себя кнутами от этой ревности.
Услышим же волю павших!
Когда глаза девушек, прикрытых лишь вуалью пристыженных взглядов, закатывались горе, сверкая белизной своей, словно у слепца, а тело их тряслось в страшных конвульсиях, рот открывался — и текли ядовитыми аспидами из уст слова древних песен, которые никаким современным языком, ясное дело, не перескажешь, но если попытаться — выйдет так:

Лето — лететь и ловить, литься, любить и лелеять. Листья и ливни ластами и плавниками город ласкают, и реки плескают, и в воздух врастают, в сердце пускают корни. И люди такие покорные. Зелень надеждой накормит. Слизывай с вишен смолу сладкую языком, мёдом налитое яблоко ловко рукой сорви. Смелее, какие запреты, каждый плод — плод любви вселенской всего и вся. Лето даёт и дарит, взамен ничего не прося. Даже скелеты лето оденет в плоть.
Лето — зелень, земля и вода. Солнце, в котором читается каждая буква. Лето — когда напеваешь протяжное "ла", когда в лес вечно летит пущенная стрела, а в руках поёт тетива. Все эти звуки.
Лето — гибель. Погибель. Пора падений — ноги оленя запутались в собственной тени. Словно ветру только бы рвать этот цвет, обрывать лепестки и лепетать о печали. Столь жалящих вечеров вы ещё не встречали. Столь жалящей красоты больше нигде и нет.
Лето — ломать, лягать, ликовать. Плакать. Липнуть от ран кровоточащих, что распускаются маком. Душу свою отпускать в полёт, слушать всплески крыльев её и оставаться с телом. И оставаться смелым. Смерть смертей и боль болей змеем к тебе ползёт: осыпаются розы и гниют абрикосы. А за ней подступает осень.
И нам лишь одна защита — краснеют шипы, а роза шипит и шепчет. Знаешь, рана захватчика будет когда-то зашита, но только тому не будет от этого легче. Дичай, роза, дичай — чтоб стебель хлыстом, чтоб горечь, что молочай. Танцуют твои цветки, нежны и румяны, как девы, и красятся кровью, твердея потом, ощущая вину. Шиповник рождается с болью, отчаяньем, гневом. Террором цветения ответим мы на войну.


* * *

Поскольку выступление ораторов на Шабаше никто не только не заносил в протокол, но и особо не слушал (после него как раз планировалась массовая оргия и сознательные фовисты поспешили разбиться на пары), судить о его содержании можно лишь из надписей, которые впоследствии появились на стенах Бриара-города. Одни были нарисованы всё той же свиной кровью, которой купили неоправданно много, другие совершенно варварски выцарапаны на мраморе статуй и колонн.
Были среди них как обычные призывы:

ЫВРА-МАТЬ ЗОВЁТ!
УБИВАЙ, ВИНА ПЕЙ — СТАНОВИСЬ ВЕСЕЛЕЙ!
ПАТРИОТИЗМ — ЭТО УМЕНИЕ УБИВАТЬ ЧУЖИХ!
УБЕЙ ПАЦИФИСТА! ИЗНАСИЛУЙ СУФРАЖИСТКУ! ПРИНЕСИ В ЖЕРТВУ СВЯЩЕННИКА!
СТАРЫЕ БОГИ, ЖГИТЕ К ЧЁРТУ!
К СТЕНКЕ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЮ! ОСТАНОВИМ НАУЧНЫЙ ПРОГРЕСС ВМЕСТЕ!

... так и рифмованные памфлеты в простонародном стиле:

ДОЛЖНА В ЗЕМЛЮ БЫТЬ ЗАРЫТА ГЕРЦОГИНЯ МАРГАРИТА!
НА ПОРТРЕТАХ — МУДР И ХРАБР, А НА ДЕЛЕ ОН — МАКАБР!
АЛЕКСАНДРА ИЗ МАРОСА ОЧЕНЬ ЛЮБИТ ЗАПРЕЩАТЬ,
ИМПЕРАТОРСКАЯ МОРДА ЯВНО ПРОСИТ КИРПИЧА!


Это если не перечислять бесчисленные матерные стишки о том, куда на самом деле должен идти "этот ваш Арлекин", а также вовсе неприличные выпады против герцогини Маргариты, Макабра, корденийцев, бриарской интеллигенции, христиан, здравого смысла и только их старые боги знают чего ещё.
Контрреволюция абсурда, дикая революция — началась! Сезон охоты на предателей открыт.

первый локтарец: жертвоприношения для самых маленьких

Облака рассеялись. Небо переливалось дымчато-сиреневым, с проблесками ярко-голубого и полосками такого нежно-розового, словно ленты-отпечатки на теле, что с утра оставляет смятая простыня. Что и говорить, жизнь тогда была до неприличия нарядна и свежа, день — сладок, а бриарский народ радовался всему этому ужасно по-человечески: с дружелюбными улыбками, незлобным интересом и охами-ахами.
Вот, например, сейчас толпа в костюмах выходного дня шла к Сёдру смотреть утопленника. Ну подумаешь — скажете вы — потонул несчастный, нашли событие; любой разбухший труп меркнет с тем карнавалом насилия, свободы и сказки, который вот уже который день бушует на улицах столицы.
Во-первых — возразит толпа — говорят, что помер-то локтарец (иностранец, франт, шпион и попросту занимательная персона!). А во-вторых — добавят зеваки — на набережной торгуют таким нежнейшим мороженым — словами не описать! Лучше при случае сами себе купите счастье и молочные усы за сущие гроши.

Дамы объедаются пломбиром на деньги своих кавалеров, дети носятся взад-вперёд с разноцветными воздушными змеями, а старушки мирно наблюдают за вялым течением реки.
Локтарец-утопленник с имперским величием и грацией осторожно кружится по водной глади.
Мальчишки постарше кидаются в покойного хлебными мякишами. Кто-то пустил слух, что если изловчиться и попасть двумя кусочками на глаза, их на какие-то секунды закроют прожорливые золотые рыбки — взор утопленника будет гореть красным золотом; а уж ради такой красоты можно и постараться. Но, намокая, хлеб идёт ко дну, а рыбы тупо мельтешат у самой поверхности, дразня юнцов. Сами жрите свою дешёвку, — говорят их глупые, пустые глазища.

И парни-простаки даже не догадываются, что те манящие красные шелка, распускающиеся в мутных водах, точно заморские чайные розы в кипятке, — это вовсе не волшебные плавники наглых рыбёшек; это кровь. Кровь течёт из десятка колотых ран на теле агента Вельдерона, кровь цвета лучших локтарских вин. А вместе с ней призрачной дымкой струятся в воде воспоминания, вытекая в никуда, оставляя голову локтарца пустой и безжизненной.
Хлюп! — в серый поток памяти упал очередной хлебный мякиш. Интересно, что же там за сцены...

* * *

Пьер Дюмон, один из сотрудников Тайной Службы императора Локтарии, сидел привязанный к стулу посреди какого-то хлева. На лбу его красовался запёкшийся кровавый след от удара лопатой. Рот был замотан грязной тряпкой. Сквозь маленькое окошко пробивался тусклый свет, подсвечивающий ворохи пыли в воздухе.
Первой к мсьё Дюмону из полутени сарая вышла маленькая девочка лет пяти на вид. Светлые льняные волосы и ярко-голубые глаза — ангельская внешность — дарили какую-то надежду ничего не понимающему локтарцу. Переминаясь с одной ножки на другую, девочка улыбалась Пьеру Дюмону чистой детской улыбкой: со своими пухленькими рябиновыми щёчками и радостным блеском в небесного цвета глазках.
— Мсьё... Шпиён?.. — ребёнок повернулся за поддержкой к темноте, оттуда одобрительно хмыкнули. — Мсьё Шпиён, я вам расскажу стишок! Вот! — девочка сделала ещё один шаг навстречу Пьеру.
Гордо встряхнув белокурыми косами, театрально прокашлявшись (наверняка повторяла за кем-то из взрослых, может, за мамой; Дюмон даже силился улыбнуться под тряпкой) и воспитанно заведя две ручки за спину, девочка начала своим восторженным голоском:

— Идёт бычок, качается,
Вздыхает на ходу!

Чуть помедлив и тяжко, совершенно по-взрослому, вздохнув, девочка продолжила:

— СЕЙЧАС ШПИОН СКОНЧАЕТСЯ —
ОКАЖЕТСЯ В АДУ!

Голос был холодным, грохочущим, ужасающим своей первобытной мощью, словно ночь с разыгравшейся грозой и громом. А контраст с миловидным детским личиком наделял этот голос глубиной преисподней. Пьер Дюмон всем своим телом вжался в спинку скрипящего стула. Несчастный молился Создателю и просил Того защитить себя от этого дьявольского отродья.
Девочка достала из-за спины ножик и медленно двинулась на локтарца. Вслед за ней из темноты проступили другие: простой люд, бедно одетые мужики да бабы. Кто-то с тесаком в руках, кто-то — с кухонными ножами и вилками, а у некоторых счастливчиков и вовсе были при себе самые настоящие вилы.
Нечеловеческая злоба исказила лица всех в той толпе — какая уже разница, кто пекарь, кто мясник, кто цветочница, а кто ещё в этот вторник чинил вам обувь? Беспричинная жажда крови подчинила их себе, открыв жалкие людские сердца первобытной звериной стихии.

Первым в тело локтарца впился детский, казалось бы игрушечный ножик. После на несчастного обрушился шквал колюще-режущих ударов. Пьер Дюмон до сих пор ничего толком не понимал (и даже адская боль от этого была какой-то притуплённой), и эта его беспомощность вселяла в никчёмных людишек ощущение собственной власти и силы. Сквозь кровавое месиво, отвратительные звуки терзаемой плоти и хрустальный смех девочки, локтарец отчётливо различили внезапное — "хлюп!" — и увидел, как куда-то в толпу с потолка полетел кусок хлеба.
"Чертовщ..." — пронеслось было в голове мсьё Дюмона, но умер он, увы, несколько раньше. После бездыханное тело сбросят в реку.

* * *

Энтузиазм стрелков хлебом иссяк, ровно как и интерес общественности к мертвецу. Теперь все попросту прогуливались туда и обратно по набережной, ловили улыбками яркие солнечные лучи, говорили о всякой всячине, — наслаждались жизнью, как и предписано любым бриарским богом в столь чудный летний день.
Труп иностранца интересовал сейчас только иссиня-чёрного ворона, севшего расклевать грудь локтарца ещё сильнее, да пристально следившую за его кружением по воде старуху.
— Сохрани, Господи, его душу и башмаки, вроде как кожаные да добротные, — вдруг моему муженьку подойдут, когда бедолагу выловят, — прошептала себе под крючковатый нос старуха.
Сзади неё пронеслась счастливая девочка с воздушным змеем в руках, распевая:

— Вот Мадленка громко плачет!
Уронила в речку мячик!
ВОДУ МУТИТ ТРУП ШПИОНА,
В ГРЯЗНОМ ИЛЕ ПОГРЕБЁННЫЙ!

Тело Пьера Дюмона нечто схватило и уволокло на дно реки. Испуганный ворон улетел в чистое летнее небо.
— Ай-ай, а ботинки-то были хороши... — старуха с орлиным носом разочарованно сплюнула в цветущий тиной Сёдр и побрела восвояси.


второй локтарец: национал-каннибализм

Каждый коренной житель Бриара-города знает, что истинное сокровище, скрытое от чужих глаз, не способных оценить всю его прелесть, — это столичные дворы. Знаете, такие уютные, тёплые дворы-колодцы на четыре стены, но несмотря на это, светлые-светлые; в таких солнечный свет течёт с небес не каким-то мелким ручейком, а льётся широченным Сёдром, липким мёдом стекая по окнам; а дикая виноградная лоза вальяжно ползёт по стенам. Кое-где, конечно, что уж скрывать, штукатурка давно обвалилась, и проступает тёмно-красное мясо кирпича, будто несчастное здание освежевали. В других же местах дом покрылся фресками цвета речной воды от дождевых подтёков.
Только это всё неважно — поймёте вы — как только увидите местные балконы. О балконы! Лентами тянутся они, живописно поросшие мхом и ржавчиной, по всему периметру двора, как древние замковые галереи. Да и существуют балконы абсолютно на любой вкус! Балкон с дюжиной дремлющих пушистых котов, которые мурлычут гимны своему полному животу и гедонизму. Балкон со всевозможными петуньями и клематисами тётушки Жозефины. Балкон, на котором уже добрую четверть века пылятся удочки, банки с апельсиновым вареньем, старые игрушки и ещё куча всякой всячины. Балкон, на котором каждое утро элегантная пара распивает бодрящий кофий. Балкон, из которого невидимая, вечно недовольная тень постоянно на всех кричит.
А какие в этих дворах с балконами живут люди! Кто-то с усами обязательно курит в окно и сплёвывает, курит и сплёвывает — такие вот в этих местах ритуалы. Дородные женщины — ну вылитые богини плодородия с древних статуэток — крепкими руками прямо посреди сорняков и снующей ребятни месят в глубоких мисках тесто на пироги. Красивые мамы с ласковым глазами, эти феи молока с мёдом и лукового супа, постоянно поглядывают с кухонь на игру детишек, краем уха стараясь услышать все последние сплетни. Бездарные юноши, которые каждый вторник, четверг и, прости нас Боже, воскресенье мучают скрипку и нервы соседей. Тихие старушки, колдующие над огромными кастрюлями домашнего компота с разбухшими грушами и розовыми океанами под крышками, и их злобные, бесами одержимые болонки. И ещё десятки, сотни людей, да что там людей — судеб! — обитают в таких милых дворах.
Как можно понять, родина, ровно как и бриарский патриотизм, начинается со двора. И за эту крохотную отчизну бриарцы готовы стоять горой.

И очень часто бывает, что в арку, отделяющую царство двора с его наместниками-квартирантами от прочего города, по неосторожности забредает никому не знакомый, совершенно чужой человек...

* * *

Воинственное подбоченившись, мадам Шоша, женщина лет сорока, разгадывала все хитросплетения мировой геополитики с балкона второго этажа:
— Да это всё аспийцы воду мутят! И с Моэном-то этим они по-скотски, и с нами. Мне это мадам Раден по секрету шепнула, когда я у неё свиные рёбра на суп брала, — вышла, кстати говоря, одна жижа, — подытожила честная мадам Шоша.
Эмма Шоша вообще слыла умнейшим человеком, который всегда в курсе всех событий. Она пророчила землетрясения, рассказывала о греховных похождениях иностранных генералов, высказывала свои подозрения насчёт диеты императрицы Александры и постоянно разоблачала зловещие заговоры. Но соседок почему-то интересовало другое: сколько сахару нужно класть в вишнёвое варенье? чем мазать бородавки? как отвадить мужа от молоденькой молочницы?
И мадам Шоша на всё отвечала с толком и расстановкой — золотая голова.
— Говорит, у корденийцев-то черепушки пустые, выходит, думает за них кто-то. Ну а кто как не аспийцы, ну вот кто? У нас же в пригороде фабрика брильянтину работает, а для этих усачей это стратегический объект, находка, казус белли! Вот и имеем дело с самим Кайзером империи, хочет он нас изжить с белого света!
На этих словах все в ужасе умолкли, кто-то схватился за сердце, даже мерзкая собачонка в зарослях смородины перестала лаять. И только тихий детский голосок спросил у мамы, что такое казус белли? а брильянтин? Но мама просто шикнула и продолжила слушать.
Как-никак, мадам Шоша была учёной, из интеллигентнейшей семьи: мать в своё время мыла полы в филармонии, а отец ушёл от неё к бывшему сокурснику, — ужасно богемное семейство. В семьях таких всякие казус белли говорят как доброе утро — это всем известно.
— Но почему он доверяет этому Макабру, я так и не смогла выяснить, моя агентурная сеть здесь бессильна, — грустно констатировала мадам Шоша. — Рожа-то у него, у этого Малакуры, бандитская. Ну то есть череп. Рецидивистский просто. И почему Кайзер ему доверяет? Тайна.
Со всех балконов согласно закивали, мол, тайна та ещё, разумеется, и как это они сразу не сообразили, что череп-то бандюгана, да и аспийцы те ещё прохвосты со своей тарабарщиной: то йа-йа, то шайзе-шайзе. Ума палата наша Эмма Шоша.

Вдруг атмосфера мистической секретности и безысходной гибели от интриг коварных аспийских усачей была нарушена скрипом арочных ворот и грохотом старого ведра, которое пожилая мадам Бовэ хотела переделать под горшок для герани. Какой-то идиот, просто-таки больной на голову олигофрен, вступил в него и теперь ковылял так, источая грохот и лязг, до центра двора. Мадам Шоша была в ярости — разоблачение подноготной бриарской оккупации катилось в тартарары прямо на глазах сорвавшей все покровы.
Наконец, пред ясны очи хора сплетниц и самые обычные — лишь малость пьяненькие — глаза прочих обитателей двора вышел он — щегольски одетый (если не считать ведра на правой ноге), симпатичный (если не замечать тупого замешательства в голубых глазах) мужчина. Как бы извиняясь за грохот и оправдывая привлечённое внимание аборигенов, мужчина начал:
— Добрый день, здравствуйте. Гм, прошу прощения за вторжение, я сам недавно приехал в нашу Весёлую столицу из провинции открывать здесь винную лавку... Как видите, слегка заплутал. Не подскажете дорогу до центра, до Площади Роз?
Дюжина подозрительных, оценивающих глаз уже обследовала незнакомца с ног до головы. Мадам Шоша обиженно молчала, а мадам Бовэ всё обдумывала как бы вежливо ввернуть, что неплохо бы снять с ноги её прекрасный свинцовый горшок для герани, алой-алой, а какой пахучей.

— Вечер в хату, — первым отозвался грубый голос.
Вслед за приветствием из темноты подбалконья поднялся с табурета впечатляющих размеров мужчина с неприятной трёхдневной щетиной. Молодая женщина с половником наперевес ланью кинулась по ступеням балконов и мгновенно оказалась перед своим мужем
— Нет, ну, Леон, ну куда ты пристаёшь к почтенному мсьё, — запричитала жена. — Ну ни в какие ворота уже, — виновато улыбаясь, сказала она уже чужаку. — Три дня как откинулся, а всё никак к обычной жизни привыкнуть не может.
Незнакомец непонимающе молчал.
— Да дело-то житейское: был наёмным убийцей, спутался с какой-то малолеткой... Это хорошо ещё, что в тюрьму упекли, а если б, чего доброго, убил его кто?.. Вон, — женщина взглядом указала на юношу в углу двора. — Беременная им ходила, когда Леончика моего повязали. А вот вышел, нате, пожалуйста, пятнадцать лет уже сыночке, а он хлеб голубям крошит. Мамке бы своей, оболтус эдакий, хоть чё-то покрошил в тарелку, жрать-то неча! Неделю на супе из капусты сидим!
Простая драма распалила жену несчастного убийцы, и тот с поразительной для грузного тела ловкостью уворачивался от бешеной жестикуляции половником. Сын же меланхолично рвал булку голубям, не обращая ни на кого внимание.
— Мари, будь добра, сделай мне тишину, — в игру наконец вступила Эмма Шоша. — Так откуда вы, — пардон, не расслышала имени, — говорите, к нам в столицу пожаловали?
— Но я не представлялся, — незнакомец обратил свой пресный взгляд к мадам. — Зовут меня Жак Эфруа, а приехал я сюда из Фрамбуаза, сам я...
— Та вы шо! — перебила его мадам Шоша.
Глаза её жадно сверкали, а мясистые губы сложились в отвратительную плотоядную ухмылку. Мари, покрепче сжав в руках половник, переглянулась с мадам Шоша; обе согласно кивнули мыслям друг друга. Весь двор зашёлся неприятно-истеричным шёпотом, в котором с глухим надрывом согласовывали планы и обдумывали действия.
— Я что?.. Я отвлекаю вас от чего-то?..
Незнакомец пятился к арке выхода, делая вроде как неприметные шажки, каждый из которых сопровождался лязгом старого ведра.
— Прошу меня простить за посягательство... за вмешательство... за просьбу... Й-я спрошу дорогу в другом месте... До свид...
Ведро с ужасающим громыханием наткнулось на преграду. Чужак в испуге дернулся одновременно и от арки, и к ней, желая как скрыться от ужасного металлического звона, так и рассмотреть, что же ему, такому невезучему, преградило путь. За закрытыми кованными воротами молчаливый парень безжалостно кромсал хлеб голубям.
— Гонг зовёт к обеду — прям как в лучших домах Бриара-города! Вы просто находка!
С половником под мышкой, Мари карабкалась по ступеням на свой этаж.
— Вода почти закипела, — отрапортовала она мадам Шоша.
— Так вы не останетесь на чай? — как ни в чем не бывало спросила та у перепуганного гостя. — С малиной такой, для здоровья полезен — амунитет повышает. Или вам лучше с шиповника заварить? Заодно и расскажете, сколько же вы свиней в своём-то Фрамбуазе перерезали, чтобы такую курточку матерчатую купить. Я уж думала, там дыра дырой. Век живи — век учись, как говорится.
И мадам Шоша уставилась на незнакомца со страшно дружелюбной улыбкой в ожидании ответа.
— А герань у меня пахнет так, что даже за версту слышно! А какая алая! ... Какая?.. Как кровь!
Пожилая мадам Бовэ наконец начала подступаться к спасению своего драгоценного ведра.

Свет разливался по двору благословенными водами небесного океана, но в жёлтом цвете его не было — для чужака в ведре из-под герани — ни капли золотого тепла; скорее, стены двора-колодца обвивала тошнотворная солнечная дымка того же неприятно-жёлтоватого оттенка, что и пальцы курильщика, что и крашенные стены внутри богадельни.
Ведро было снято и с извинениями вручено мадам Бовэ. Приглашение на крайне полезный для здоровья чай было принято, что называется, из-под палки. Кухонька была какая-то грязная, закопченная, душная. Семейный сервиз с надколотыми краями сполоснули от пыли кипятком. Мадам Шоша постоянно улыбалась и всё переспрашивала, знают ли в их захудалом Фрамбуазе о телеграфе.
После второго глотка сознание вынужденного гостя начало мутнеть, а после третьего тело плашмя упало на скрипучий обеденный стол. Вся жизнь чужака умещалась тогда в обрывки мыслей, хаотично мельтешивших в его голове, словно трупные мухи у дохлой дворняги.
Тайная миссия... Именем Его Императорского Величества Рауля... Паспорт бриарца мы вам вручим... Фердинанд дё Тош... Альфонс де Ордени... Либеральное подолье... Скрытность и ещё раз скрытность... Поработайте над акцентом... Вообще-то я Симон, но буду теперь Жаком Эфруа... Мама живёт в пригороде, Империя — в благоденствии... Новые времена грядут... В Фрамбуазе дыра дырой... Вельдерон — это столица... Величие — неотвратимо, счастье — в служении народу, смерть — неизбежна, проститутки — по 50 монэ-бри за час...
Последним проблеском осмысленной жизни в теле локтарца был вялый крик и затуманенная боль, когда Леон сунул руку гостя в мясорубку и начал прокручивать, насвистывая какой-то кабацкий шлягер. Был он, оказывается, ещё и любителем посвистеть, — Симон тупо улыбнулся этой мысли, тихо вздохнул и — умер, превращаясь в фарш.

* * *

Во двор со всех квартир спешили снести столы и стулья, скамейки и скатерти, тарелки, ложки, вилки, ножи и скромные запасы домашней бормотухи по рецепту мадам Шоша — намечался добрососедский ужин.
На хрупкие, разваливающиеся столы несли кастрюли и сковородки со всевозможными яствами: наваристый суп из потрохов, запечённые в клюквенном соусе голенища, свежайшие мозги с маринованными овощами, варёный язык, поджаристые котлетки и печень с морковью, блинчики с фаршем и нежнейшую грудную вырезку с золотистой корочкой. Запах стоял такой — ах! — слюнки текут. На отдельном блюде внесли глаза, уши, пальцы ног и рук, нос и так далее — для собак.
Вместо молитвы Мадам Шоша, нашей мудрой Эмме Шоша, дали слово. Та для виду постучала вилкой по стакану и начала:
— В это недоброе время к нашей несчастной стране ползут шакалы-чужестранцы, желая покормиться на этом пиру во время чумы. Но эти падальщики, эти стервятники забывают, что тут им отнюдь не при корденийцах, тут им не здесь! Благодаря фовизму, мудрейшим напутствиям вернувшейся нашей богини Ывры мы преодолеем эти сложные времена, этот путь от жертвы — к охотнику. И наша скромная трапеза, друзья мои, тому прямое доказательство. Едим же и пьём во славу Старых Богов и свободного, великого Бриара! Приятного аппетита!
Прокашлявшись и сбавив пафосный тон, Эмма Шоша добавила:
— А ты иди мой руки, а то весь день с голубями возился, потом ещё этого грязного локтарца трогал — мало ли что от него подхватить можешь. Сифилис — ужасное мещанство.
— Золотая вы голова!
Мари подкладывала себе котлетки, которые ещё этим утром были руками, и жаловалась на сына.
— Я ему всегда, оболтусу, говорю, чтоб и руки мыл и вот это вот всё, а то ещё вырастет уголовником! — Мари испуганно умолкла. — Но не так, говорю, как мой муженёк, добытчик, опора семьи... Я же не про убийства, а про другое: родину там продаст, говорю, или что ещё похуже...
Леон одобрительно чавкнул и с набитым ртом вставил свои 5 монэ-бри:
— А мясо-то первый сорт! Сразу видно, что годами мариновалось локтарскими винами. Вкуснотища, прям как младенец — нежный-нежный!
— Мясо-то да, ням-ням, мне рецепт от бабки — мир её праху! — достался, — согласилась Мари. — Но вот если б ты его раздел перед тем как укокошить, он бы свои дорогие штанишки-то не загадил бы. А теперь мне застирывать.
— Вообще-то мы едим, — обиженно буркнул мсьё, наворачивающий сырые мозги прямо из салатницы.
— Но ткань всё же чертовски дорогая, застираем, — примирительно сказала мадам Шоша. — Продадим — и хватит крышу подлатать. Только высокая мода нас спасёт.
— Вы не против, если я возьму себе позвонки пообсасывать? Челюсть-то моя уже тю-тю, — краснея, спросила мадам Бовэ. — А там косточки такие вкусные-вкусные, сахарные...
И не дожидаясь ответа, пододвинула к себе тарелку с разделанной шеей.

После ужин проходил в тишине — все только чавкали и хлюпали, сёрбали и шамкали, хрустели и слизывали, пачкая бороды и подбородки, смачно ляпая жиром с соусами себе на колени, зычно откашливаясь после мелких косточек и хрящей, — вознося свою симфонию сытости к вечернему небу. Когда уже и локтарские деликатесы, и бормотуха, и дешёвое кислое вино закончились, мадам Шоша достала из-под стола аккордеон и начала наигрывать весёлые мелодии, подбирая нужный мотив.
Пьяным, раздобревшим голосом она начала:

Эх, мать!
Говори — Бриар, подыхай — императрица!


Ох, судьбинушка, ты наша грустная!
Вот локтарец к нам забрёл — мясо вкусное!
Мясо вкусное, одежда ценная!
Не ходил бы он сюда, был бы це-лень-кий!


Леон, свистевший всё это время в такт с мадам Шоша, хлопая одной рукой по коленке, а другой подмахивая, подхватил:

Ой да не стой на льду — да ведь провалишься!
Не ходи, чужак, в Бриар — здесь завалишься!

Синий лев у норы караулит мышку!
Заказал скелетам гроб, Александре — крышку!

Накинув на плечи шаль, расшитую розами в цвету, Мари вскочила со стула и принялась танцевать вокруг своего мужа, пуская по воздуху волны с яркими розами цвета красного сухого вина:

Расступися, народ, меня пляска берёт!
Я не верю, что муж вновь в тюрьму попадёт!
А ужин жирненький, ой да скоромненький!
Пусть мой миленький — убийца, зато скромненький!

Ну а теперь уже всем столом вскочили и хором запели-закричали-затанцевали-заплясали:

Ой, гуляй, земля бриарская, да раз-два-три, да и раз-два-три!
Эх, эх, попляши — больно ножки хороши!
Эх, эх, согреши — будет легче для души!

Всех свергай да убивай — танцевай, танцевай!
Мамку Ывру прославляй — бунт народный зажигай!
Убивай! Убивай!
Танцевай! Танцевай!
Зажигай! Зажигай!


И локтарец глядит на всю эту вакханалию своими вырванными голубыми глазами, которые кто-то небрежно бросил на край стола. И в них отражается эта расцветающая местечковая готика — застольные песни; сплетни; ужин под открытым небом; звёзды-лампы; незлая, даже какая-то домашняя кровожадность всех этих простых людей; слепая, фанатичная вера в давно забытых богов; бескомпромиссный патриотизм. А потом глаза локтарца стащила и сожрала собачонка мадам Бовэ.

* * *

— Мам, мам! Мадам Шоша! Тут ещё люди! — надоедливый ребёнок продолжал дёргать свою мамашу за подол платья, безобразно тыча в вас пальцем, пока та беззаботно плясала за ручку с Мари.
Вдруг сытые, довольные после трапезы лица уставились на наших дорогих читателей. Эмма Шоша прекратила играть на аккордеоне, Мари покрепче закуталась в свою шаль, а Леон ожидающе сплюнул сквозь зубы — особый талант.
— А, опять вы, — Мадам Шоша презрительно окинула своих читателей взглядом. — Вечно что-то здесь вынюхиваете. Вы мне ещё с первой главы не понравились.
— Во-во, шли бы вы отсюда, — добавил Леон, утерев нос кулаком, на четырёх пальцах которого красовалась любовная татуировка "МАРИ".
— Никакого воспитания, совершенно никакого! Не видите, что ли, у нас тут праздник, почти семейный! А ну брысь! — Мари схватилась за поварёшку.
— Кушай, солнышко, кушай, мой гав-гав-гавчик!
Мадам Бовэ вы, наши дорогие читатели, вовсе не заботите; она суёт своей моське в пасть мизинец с левой руки локтарца.
— Кто хороший пёсик? Во-о-от, вот хороший пёсик! Умница. Мы с тобой ещё герань пересадим!

И вам не остаётся ничего, кроме как по-тихому удалиться — не вступите в ведро! — к другому рассказу, пока подросток с голубями и за вами не захлопнул ворота во дворы. Ах, эти чудесные бриарские дворы...

тиердалец: призраки цвета свежевыстиранных простыней

Флагами всевозможных империй и республик трепещет на летнем ветру бельё, развешенное сушиться на берегах Труэтты-реки хозяйками окрестных домов. Розовые панталоны, рубашечки в горошек, расшитые платки с косынками приветствуют вас в этом народном посольстве, радостно хлопая на ветру, точно крылья птиц.
Бывает и такое, что из верёвок с рубахами да наволочками натягивается посреди влажной травы и камышей целый лабиринт, в котором кто-то обязательно теряется. Но чаще среди белья женщины голосят о своих несчастных судьбах. Бедными, сиротливыми голосками прачки — эти нимфы холодных тюремных камер и прокуренных притонов — выводят, застирывая от крови одежды, свои песни сирен, заманивая в паутину белья неосторожных путников.

* * *

Уильям Блэкфорд заблудился. С ним и раньше такое случалось: бывало, заплутаешь среди всех своих мыслей-воспоминаний и сам не заметишь как окажешься уже на другом берегу Тиерданда, хлопнешь себя по лбу и рассмеешься — какой же ты всё-таки дурак.
— Какой же я дурак... — буркнул себе под нос Уильям, как понимаете, безо всякого веселья.
Бриар-город был ему чужим и с большим удовольствием это демонстрировал — люди озирались на мистера Блэкфорда совершенно невежливо и даже вызывающе; улицы таинственно змеились, казалось, в никуда, смущая почтенного тиердальца воплями и стонами своих подворотен; а вместо привычных голубей за ним голодной стаей следовало вороньё. Такая себе картинка вечного рая с рекламной брошюрки.
К тому же, ему — как нарочно! — всегда указывали не ту сторону, куда ему надо, говорили поворачивать налево, когда нужно было направо, вместо второго переулка советовали третий ("так быстрее выйдет") или просто отмалчивались, сверля своими водянистыми глазами. Ну последние хоть не врали. А может, это всё из-за языкового барьера? Многое ли можно объяснить и понять, имея в запасе несколько бриарских слов, ломанный локтарский и пару международных жестов (в основном неприличных)? То-то же. Даром, что он тут с чрезвычайной, тайной миссией: обследовать город и обстановку перед тайным прибытием самого... а хотя, об этом даже думать в людных местах запрещается. Вот об этом и не скажешь, хвастливо подкручивая ус; этим не припугнёшь местных простаков, чтоб не юлили — какая ж это тогда будет тайная миссия, правильно? Вот и плутай, как дурак, по зловещим улицам без цели.

Мистеру Блэкфорду даже казалось, что на какой бы улице он ни шёл, повсюду с мерзкими шорохами и шёпотами отодвигали выцветшие занавески — буквально на пару сантиметров — чтобы уставить на чужака неприятно сверкающими глазами и следить до поворота. Тиердалец начинал замечать, что всякий раз боязливо оглядывается по сторонам, точно вор, стоит только свернуть на новую улочку. Приходилось себя одёргивать: всё-таки такому чину, как его, это не пристало. Хотя в любом другом городе мира — он это чувствовал — он бы шёл с гордо поднятой головой и солдатской выправкой, поглядывая на прохожих повелительно, с какой-то долей жалости.
Вот и сейчас, засмотревшись на жалкое оконце с давно немытыми стёклами, он, сжав кулаки, решительно повернулся в другую сторону и с размаху влетел лицом во влажную простынь, а ногами — стал в лужу. Встряхнув головой от неожиданности и влаги, Уильям Блэкфорд боковым зрением заметил точно такие же простыни. Да быть такого не может. Обернулся к грязному окну — а там тоже висит простыня, но в этот раз по краям у неё тянулась аккуратная тёмно-синяя вышивка, и, судя по всему, за ней тоже будет простыня с какой-то своей каймой; а окна там будто никогда и не было. Странно, конечно. Но раз нет окон — нет и любопытных глаз. На удивление, Уильям почувствовал себя намного спокойнее.

Только подумав куда же теперь идти, тиердалец услышал чистый, хрустальный голос, который пел нечто едва понятное, но невообразимо грустное как и все песни на свете, что никакими словами не перескажешь, но приблизительно такое:

Маленькая девочка с панели,
Нет у ней ни крова, ни постели.
Ни отца, ни матери не помнит —
С детских лет скитается без дома.


И на голос тот, сопровождаемый тихим плеском реки, как на маяк, побрёл мистер Блэкфорд, разгребая руками волны мокрого ситца и бархата, вельвета и атласа. Шёл он не столько из желания встретить кого-то, кто подскажет дорогу, сколько из странного чувства найти это несчастное существо и помочь, защитить. Грустная жалоба о жизни высшей инстанции — небесной — была для него путеводной нитью в том чудном лабиринте одежд.
И вот за тяжёлой постиранной шторой с бахромой ему открылась Труэтта-река с её зелёной водой, тиной и той пасторальной красотой, какой обладают только ужасно бедные, богом забытые места.

В барах, кабаках она танцует,
С мужиками пьёт, гуляет, курит
И в тумане пьяном бьёт бокалы —
Оттого и счастья не видала.


Услышав новый куплет, напетый каким-то особенно печальным, грудным голосом, Уильям Блэкфорд обернулся и увидел её. Белая как мел девушка выжимала тонкими руками какую-то юбку, сидя на камне у самого берега реки. В бледности её не было ничего болезненного, о нет, в ней крылась истинно ангельская чистота. Не видя более ничего вокруг, тиердалец направился к ней. Девушка взгляд не подняла.
Из-под ног разведчика отскочил камушек. И только тогда Уильям заметил у ног девушки начертанное мелом (или её хрупкими пальцами? белыми-белыми, словно из гипса?) поле для игры, её ещё в народе называли игрой в классики. Десять неровных квадратов с цифрами внутри, а в конце полукруг неба, нарисованный поверх смятой травы, этот детский рай, к которому все всегда стремились, потому что это — выигрыш, это — победа. У расчерченного поля в траве, жавшись к простынями, сидели двоё ребят и полудикими, волчьими глазами поглядывали на тиердальца исподлобья.
Камушек мистера Блэкфорда отлетел как раз на квадрат, внутри которого красовалась кривая десятка.
— Вы будете прыгать? — робко спросил младший мальчонка.
— Вам повезло, — старший завистливым взглядом указал на десятку, последнюю цифру. — Прыгайте, это правила.
Правила игр в Бриаре соблюдали сильнее, чем правила этикета или, скажем, уголовного кодекса. Но откуда это было знать гостю из далёкого Тиердаля? Уильям Блэкфорд озадаченно молчал.
— В самом деле, сыграйте. Это же весело, — голос прачки был тусклым, совсем не как при пении. Впервые за всё время она оторвала взгляд от юбки и посмотрела на тиердальца. Серые, словно вобравшие в себя всю пыль мира, её глаза слезились.
— Ну давайте же, это совсем не сложно, — примирительно добавила она, оглянувшись на мальчишек.
Мистер Блэкфорд неуверенно подошёл к первому квадрату. Нужно сначала прыгнуть только на правой ноге; и он прыгнул. Потом — только на левой; и он прыгнул. Потом — снова на правой; и он прыгнул. Сейчас — двумя; и Уильям Блэкфорд прыгает. После — либо правой, либо левой; он выбирает правую. А вот теперь — снова двумя.
Но тиердалец оступается, задев белую линию. Два мальчика моментально поднимают к нему головы, точно коршуны — к падали.
— Вы проиграли! Вы задели! — взволнованно закричал младший.
— Не по правилам! — вторил ему старший.
— А я-то думала, заберёте меня в Тиерданд, будете любить меня, а я — вас... — прохныкала бледная девушка. — Забрали бы меня из всего этого ада, одели бы в шелка и гуляла бы я красивая по набережным...
Тихим смущённым голосом Уильям прошептал:
— Я могу попробовать ещё один раз...
— Нельзя! Нет тебе больше ни неба, ни рая! — разозлённо рявкнул старший.
— Увы, в жизнь второй раз не сыграешь, — печально добавила девушка.
Уильям непонимающе уставился на прачку. Но не успел он и выдавить из себя "пардон?", как сзади старший парень уже огрел его тяжеленным рубелем, ещё влажным от белья, по голове. Череп треснул — и учёные мозги разведчика расплескались по свежевыстиранным простыням, а тело его плашмя упало на поле для игры в классики, так и не задев собой желанный полукруг неба.

— Сматываемся!
Мальчишки с весёлым смехом побежали в глубину бельевого лабиринта, будто убийство для них — всего лишь ребячество, детские проделки.
— Хулиганьё! Столько простыней заляпали, а ведь это мне их заново застирывать! — гневно причитала бледная прачка, срывая с верёвок окровавленное бельё. — Всё вам хиханьки-хаханьки! Наслушались проповедей этих дикарей, этих фовистов! Но ничего, недолго ваша молодость будет длиться, ничто не вечно! Скоро сами подохнете и я ещё приду посмеяться на ваши дешёвенькие могилки!
Девушка неприятно загоготала, скидывая простыни в реку.
— Триста лет только и делаю, что стираю ваше грязное бельё! А уж думала, какой приличный мистер — нашёл бы моё тело, перезахоронил — и вот, пожалуйста... И его, несчастного, тупого, непонимающего, убили... Как же всё достало! Чтоб вы все передохли в этой вашей Весёлой столице! Подохли в своей счастливой жизни! Гады!
Прачка остервенело принялась мусолить простыни в реке.
— Да заткнись ты уже, всю рыбу перепугаешь. Триста лет уже как померла, кобыла такая, а мозгов ну ни на грамм не прибавилось. Да на тебе пахать надо!
И призрачный рыбак с середины реки пригрозил прачке веслом из расступившегося тумана.
Молча, затаив злобу, девушка-призрак застирывала окровавленные тряпки своими хрупкими руками цвета свежевыстиранных простыней, — несчастная прачка, застрявшая в этом несостоявшемся раю, этом провалившемся аду, в Бриаре.

* * *

Тиердальской агентуре не составило труда найти труп своего служащего, — работала она лучше и, признаться, была более заинтересованной, чем корденийские спецслужбы Бриара. Тело захоронили по-тихому среди всё тех же злосчастных простыней.
Был сделан вывод о своеобразной опасности Бриара и нелогичности смерти. Поступил приказ напрямую обратиться к Маргарите. Рекогносцировку местности было решено прекратить. Завтра утром полноправной герцогине Бриара передадут послание от самого наследного принца Георга.

LaBelleDameSansMerci
Аватара пользователя
Сообщения: 229

Re: Бриар: Иисус в таких случаях воскресал — глава #11

#37 Сообщение LaBelleDameSansMerci » Пт июн 16, 2017 7:49 pm

Всё равно иногда возвращаюсь к этой истории, так почему бы не продолжить не спеша рассказывать её небольшими частями, время от времени. По завершающей главе на героя-героиню. Не думаю, что при нынешней пассивности проекта кто-то будет тратить время на бриарцев. А раз уж никто это всё равно не прочитает, то можно разгуляться, так что вот вам всем :) . Нечёткий сюжет, нелогичные персонажи, нераскрытые характеры, непонятные dei ex machina, никакая мораль. Приятного чтения или не-чтения!

#12
бриарский рейв

часть первая:
танцуй, содом! танцуй, гоморра!

Жизнь побеждает смерть неизвестным науке способом
Даниил Хармс


Это история о том, как все мы вместе смеёмся над смертью — за пару минут до того, как на нас с небес обрушатся хвостатые псы комет и пылающие, обласканные огнём камни. За пару минут до роскошнейшего в истории фейерверка.
И поэтому мы выходим на улицы — с песнями, танцами, хохотом — смотреть как гаснут звёзды: одна за одной, и так до последней. Это мы тащим за собой, словно пёструю праздничную гирлянду, всех своих размалёванных клоунов с бумажными бомбами-хлопушками, забавных обезьянок со сломанными, полунемыми шарманками, бородатых женщин и переодетых в платья мужчин. Это мы выводим из баров, подхватив под руки, пошатывающихся, захмелевших гетер с их размазанной по лицам тёплой косметикой и ведём их к себе домой, чтобы наконец выспались перед ночной сменой. Это мы бьём бокалы — на счастье! — и танцуем на столах на диких ромейских свадьбах под переливы гитар, звон монет и ржание лошадей. Это нам посвящают свои стихи пропащие молодые поэты, это нас угощают они дешёвым пойлом из фляг, припрятанных во внутренних карманах их пиджаков. Это нас по спине ласково похлопывает смерть и с намёком указывает на косу, а мы ей — "Закурить не найдётся, сестрёнка?"
Мы — это хитролицый бриарский народ. Мы — глупые и жадные, жалкие и завистливые, слабые и потому злые. Но — уж поверьте — мы умеем веселиться. И жить мы тоже умеем, о да! Бриарская витальность, слыхали о такой? Непобедимая жизнеспособность и жизнелюбие — растём как трава, как те сорняки; а заживает на нас всё как на собаках. Нас лицом в грязь — а мы рассмеёмся. Нам перережь горло — а мы заткнём его рукой, чтоб последняя в жизни бутылка вина не пролилась ненароком на землю. Нас ударь по правой щеке — мы подставим левую и ещё будем подначивать: "Ну же, вмажь. Красота, друг, в симметрии". А вот в чём-чём, а в красоте мы разбираемся. Красоты в Бриаре много, — так везде говорят; хоть мы везде и не бывали, но тут, у нас, мы бывали везде и такое точно можно услышать.
А что ещё нам остаётся кроме смеха, кроме красоты — бесполезных, в сущности, вещиц? Страну у нас отобрали, свободу запретили, а совесть и честь свои мы пропили или продали сатане за какую-то безделушку (за смех, за красоту). Но сатана, тот ещё чёрт, хотя бы с нами, всегда с нами; каждый день нашёптывает на ухо, кряхтя, самые подлые и отвратные мысли. А вот Бога своего мы где-то потеряли: или завалился за диван, или у нас стащили Его в базарной толчее, а может, мы проиграли Его кому-то в карты.
Конечно, могло статься и так, что Бог наш умер. Да, да, и такое вполне могло произойти. Могли бы хоть на похороны пригласить — что уж тут скажешь, обидно. Представление наверняка было отменное, настоящий аттракцион.
Ведь Бог наш, знаете ли, в таких случаях с креста сходил — израненный и изорванный в кровь. Воскресал. Смеялся над смертью и от смеха этого на деревьях распускались цветы, за считанные секунды превращаясь в сладкие и сочные плоды. Бог наш был — и есть! — ого-го, всем богам Бог, чтоб вы понимали! Вот и мы воскреснем, поднимем головы к чистому небу, засмеёмся в пустые черепа корденийцев и сойдём со своего креста оккупации, к которому эти ублюдки нас пригвоздили. И станцуем, и споём, и подбросим к небу колючие терновые венцы — как и завещал нам наш Господь. И напьёмся, будьте уверены, за здоровье нашего доброго Бога.
Быть может, не спорим, воскресение — лишь вопрос везения, как выигрыш в казино: один на миллион. Но мы в него верим и нам так проще. Бриар выстоит и расцветёт так же, как и на нищенских кладбищах ветви шиповника неизменно прорастают сквозь тела умерших, пробивая гнилые сердца, разрывая зловонное мясо и возносясь к тёплому солнцу нежно-розовыми ангельскими цветами — верьте нам, верьте!
Запоминайте: наш цирк, революция и кабаре спасут вас, несчастные, от апокалипсиса. От смерти.

МАРГАРИТА, праведница нарисованных монстров

— И вот опять вы вторглись совершенно бесчеловечно, — раздражилась герцогиня. — Да у вас талант от природы.
Скелет прикрыл за собой скрипнувшую дверь. Маргарита в который раз отпила из бокала. Она не смотрела на Малакуру, вторгшегося в её одиночество, — Маргарита улыбалась темноте, и змеиная её улыбка была лишь прелюдией укуса. Ну-ну, милости просим, Ваше Макабрейшество. Ха.
— Ну полноте вам, маркиза. Почему каждый наш разговор начинается с желчи? Почему ваше аристократичное личико куксится кислой миной при каждой нашей встрече? Почему бы вам не посмотреть мне в глаза — в них царит такой же мрак, как и вокруг. Или распорядитесь уже чтобы зажгли свечи.
Без приглашения Макабр присел за столик к Маргарите, слегка подвинув бутылку с вином, чтобы можно было рассмотреть герцогский профиль. М-да, а ещё говорят, де, герцог. Такой же мрак. Ха-ха.
— Меня выворачивает от одного лишь взгляда на вас, — Маргарита нехотя повернулась к корденийцу.
— О, тошнота — благороднейшее из расстройств, маркиза.
— Тошнота? О нет, это неподходящее слово для всей той пыли, той горечи и той ненависти, которые каждый раз комом встают у меня в горле, — ни проглотить, ни сплюнуть, — стоит мне только увидеть вас, Ваша Светлость.
— Ах, эта бедная, страдающая душа! Вы только послушайте! Знаете, мне даже...
— Убирайтесь, — внезапно отчеканила Маргарита. — Забирайте всех своих нелепых мертвецов и выметайтесь. Вон из моего дома, моего города и моей страны! Времени у вас до утра.
Герцогиня поднялась и, позабыв о вине, совершенно трезвой походкой направилась к зеркалу. И почему мы их просто не послали в самом начале? Порталы, говорите? Александра, да? Империя? Интересно-то как! А теперь идите-ка вы все строем — к чёрту! Ха-ха-ха.
— Ох, маркиза... Вы, конечно же, молоды и красивы, — Макабр смотрел на отражение рыжеволосой бриарки в амальгаме, — но, увы, к тому же глупы и неопытны.
— Неужели? Получается, я совершила ужасно молодую, ужасно красивую, лишённую всякого житейского опыта глупость! А всё оттого, что Вы мне сверх всякой меры осточертели.
И герцогиня хихикнула — совершенно по-девичьи. Хи.
— Прошу, — невозмутимо ответил скелет. — Поведайте же, не томите.
Малакура нетерпеливо забарабанил костяшками по столу.
— Я выхожу замуж, Ваша Светлость. — Маргарита улыбнулась своему отражению. — Удачно, позволю себе заметить.
— И кто же этот счастливчик?
— Вы разве ещё не слышали? Покойного Франца II уже достали из родовой крипты и возят по Кёнигштадту в ожидание торжества! Жених будет во фраке и гробу, я — в кружевах и диадеме. Ну не чудо ли?
Девушка взяла с трюмо помаду и поднесла к губам сладко-вишнёвый цвет, как бы примеряясь. От пробора своих ржавых волос до декольте (по вертикали), по зажмуренным глазам и вискам (по горизонтали) провела она крест цвета переспелой черешни. Вот это придумала, ну и ну. Хи-хи. Шепелявое пророчество пьяницы, макияж по-бриарски, — так скажут. Ха-ха-ха-ха.
— Прекращайте уже этот цирк! Вы теряете своё главное оружие — остроумие, — победно сказал Малакура и хлопнул по столу. — Вот скажите, чем этот дряхлый мертвец отличается от меня? Мной вы брезгуете даже в насмешке! Чего же вам не хватает здесь, чего такого нет у меня, маркиза?
Герцогиня обернулась, с жалостливым интересом склонив голову набок, посмотрела на Макабра, и, пожав плечам, просто ответила:
— Власть, разумеется. Слыхали о такой?
Густое, матовое молчание залило комнату на какие-то секунды.
— Вот как... — В обитой бордовым бархатом комнате, в залитом красным сухим сознании Маргариты череп корденийца будто бы и вправду вспыхнул, загорелся краской и гневом. — Значит, вот так теперь заговорили, да?.. А не боитесь, что ваши желания сбудутся? И армия корденийская, ненавистная ваша, и деньги, и даже — чем уж чёрт не шутит — дисциплина и какой-никакой порядок исчезнут, уедут в сторону Мароса? И вот где вы тогда будете?! В разрухе вы будете, вот что я вам скажу! Но вам похоже плевать на собственный народ — действительно, в Бриаре-городе ведь полно кондитерских: пусть жрут пирожные, так вы думаете?! Так?! Да вы... Да о вас вообще узнали в мире только благодаря этой, как вы выражаетесь, оккупации! Никчёмные, неблагодарные, не!.. И так в открытую, так по-хамски, так, так... Хотя нет, я вас понимаю, даже поддерживаю в вашей сволочности, — вперёд, уходим, не оглядываясь, и не вернёмся, и не поможем во время краха! И вот не страшно вам, нет, нет?! Не вернёмся!
Было в этом что-то такое, что заставило Маргариту вздрогнуть. Было в этом что-то живое, несчастное, родное, — неподдельное негодование. Эта эмоция могла бы полностью разрушить непонимание, сорвать все пропагандистские плакаты про нелюдей-кордейцев, примирить народы... Но нет, нет-нет-нет. Хи-хи-хи. Если в корденийцах есть ещё что-то живое — его надо убить! Ах, Марго! Проказница, полуночная ведьма, суккуба, нежная сволочь наша бриарская, мстительный ум, холодные глаза! Ха-ха-ха-ха-ха.
Покачиваясь на каблуках, она подошла к сидящему корденийцу, наклонилась к его растревоженной челюсти и прошептала:
— Да это я сюда, в ваш Бриар, не вернусь, — злорадствовала она. — Ведь теперь уже очевидно, что Бриар — страна особенная: кто завоёвывает её, тот непременно от этого проигрывает. К чему мне с вами тягаться? А вы оставайтесь, оставайтесь, только не нервничайте так, и ждите, пока Бриар измотает вам нервы, высосет душу, если таковая имеется, отберёт всё до последнего гроша, а потом обглодает косточки. А я в это время буду справлять медовый месяц, прожигая свою роскошно-молодую жизнь.
И только теперь, когда Маргарита вкрадчиво шептала свои прощальные слова-заклинания, Макабр увидел на её лице блестящий, ещё сочный бордовый крест, — и тут же отпрянул, вжавшись к мягчайшее кресло. Оброс мясом бархата, так сказать. Хи-хи-хи-хи. Крестоносец (каламбур! господа, да это же каламбур!) со святой водой во флаконе из-под парфюма; пшик-пшик. Ха-ха-ха-ха-ха-ха.
— Да вы сумасшедшая!.. Одержимая!.. Малахольная!.. — беспомощно прошамкал скелет.
— Блаженная, — зло и весело подсказала Маргарита.
— Что вы несёте?! Что вы творите?! Вы не в себе!.. Вам бы за врачом послать!.. Побойтесь своего же бога, как говорится!..
— А чего ей меня бояться? — Проступил впотьмах сами понимаете кто. — Не тем ты, чудик, людей пугаешь. Она тебя уделала, чувак!
И молодой бриарский бог тут же растаял, успев на прощанье показать Макабру средний палец.
— Что?!.. Что это было?! Это... Это?!.. Это что?!
— То, с чем вы так хотите совладать, разумеется, — Бриар как он есть. Ну а я устала, я ухожу.
Маргарита и вправду уходит. Останавливается в дверях и, подмигивая, насмешливо обращается к скелетону:
— Адьё! Счастливо оставаться, Ваша Светлость! Если всё-таки надумаете бежать, пошлите мне весточку — я искупаюсь в шампанском за ваш исход.
— Sterva... — летит герцогине в спину промямленное, неуверенное слово на корденийском.
И в ответ эхом по коридорам дворца разносятся, множатся, отражаются в зеркалах разноголосые хи хи хи это просто шутка хи ха ХА ХА ХА))) оборжать)ся ХА ХА ХА дошло наконец ХА вот так смех ой рассмейтесь =) смехачи вы засмейтесь усмеяльно :mrgreen: полный хохотач гыгыгыг)))00)0)ы ХА ХА ХА хи Ггг вот умора Пхах ЛОЛ азаза надорвать живот ха ХА Ха :lol: хих))) смеялись всем бриаром МУАХАХА
Эх, Малакура-Малакура, из страны сбежать ещё можно, а вот от этого презрительного смеха в черепе уже никуда не деться.

* * *

Герцогиня выходит в иззелена-синюю, океаническую ночь с блестящей ювелирией звёзд-ракушек. И полночные тени вплетаются в её волосы, словно неизвестные колониальной науке водоросли — в косы сирен. Хотя никакая она не сирена, все песни уже спеты. И Маргарита волочится в своё никуда, с трудом переставляя ноги на каблуке в густом и свежем воздухе, — с кислой немотой во рту, с душой, вывернутой наружу, как карман нищенки. Крест на её лице похож на огромный струп от глубокой раны. Герцогине Маргарите нечего сказать своему народу, нет слов — ни чтобы отречься, ни чтобы повести за собой. Некому вложить в рот потёртую монету речи, которой бы хватило, чтобы переплыть эти холодные, неспокойные воды.
А что тут скажешь. И вправду хочется сбежать, не как от Макабра, а по-настоящему, — решение, конечно, серьёзное. Сменить имя (Моргана? Аннабель? Лилит?) , продать фамильные украшения, перекрасить волосы, притвориться локтаркой или монсеранкой, и пойти по миру: поехать посмотреть Цивилию (давно хотелось!) или устроиться посудомойкой в одну из забегаловок где-нибудь на побережье (но я та ещё белоручка). Конечно, меня возненавидят здесь, в Бриаре, городе разбитых сердец. Я буду презираема при жизни и забыта на небесах (или как-то так), — я это читала в каком-то романе, помнится, не особо хорошем. И сейчас вся жизнь моя — это паршивый романчик, мутный и хаотичный. "Экспериментальный" — ха! — так сейчас принято говорить! — автора в нём будто и нет, он (она?!) ленивый и неуверенный, я сама себе автор: и мотивацию ищи, Марго, и смысл жизни, и действуй наугад и никто не направит. Всё, всё, всё — сама. Раз нет автора — есть же бог, я его даже видела, а толку... Он, увы, такой же потерянный и неумелый, как и я. Да как и все мы, в общем-то. Бессилие — наша вселенная, и я в ней ярчайшая звезда. Хоть где-то.
Но она всё-таки видела бога, смеющегося и молодого бога. Она ведь родилась в Бриаре, не самом плохом месте на этой земле, даже слегка волшебном городе танцующих огней. И под корсетом у неё спрятан портрет жениха-иностранца — передавали тайно и уточнили, что женится он исключительно по любви (смотрите, какая царственная осанка, сразу видно: человек принципиальный); она, правда, решила повременить с ответом. Но почему бы в неё и не влюбиться? Маргарита красива, время от времени умна и — она вдруг осознала это — абсолютно не любит проигрывать. И не проиграет.
Да и парковая дорога будто нарочно кренит куда-то в сторону, хотя всегда — она помнит — казалась ей прямой. Будто выводит её из темноты к чему-то... — к?.. к карусели?..

Это и вправду была карусель, расписная и вся такая праздничная. Красиво. Внутри разгорается детское радостное тепло, уже позабытое чувство. Вот бы всем нам в сизых сырых ночах встречались карусели! — их россыпи конфетных огней, милые кроткие твари из сказок, нежно-коралловый купол.
А под куполом сидит — сложно рассмотреть издалека — карлик?! Нет-нет, ребёнок, конечно же, это ребёнок. Ещё карликов тут не хватало. Но что тут делает ребёнок — мальчик; Маргарита подходит всё ближе, — один, без родителей, посреди ночи? Бедняжка, жмётся к карусельному бестиарию, посасывая леденец на палочке — с колючкой-чертополохом внутри! Боже!
Она подошла уже совсем близко и мальчик поднял на неё взгляд. Нужно заговорить.

— Привет, — неловко начинает Маргарита, — что ты здесь делаешь? Где твои родители?
Она старается не смотреть на расцветающих в красной карамели колкий чертополох.
— Сижу вот, леденец лижу. Жду, — растолковывает прописные истины мальчик. — Родители ушли, их желтоглазая тётя куда-то увела, на чуть-чуть, она так сказала. Нужно ждать. Ещё и конфетку вот дала, добрая, но лысая. У нас вот во дворе была Берта, и тоже лысая, вши у неё были, такая хулиганка — у-ух! Кусалась до крови и топтала бронзовок, а как-то она насыпала песка в чулки своей мамы и забила ими насмерть голубя.
— Понятно... — хотя ничего не было понятно. — И долго ты уже ждёшь? Давно родители ушли?..
— Утром когда-то. Точно не знаю, я по часам читать не умею.
— Ага... Как же тебя зовут?
— Мама называет меня Лулу, но мне это не нравится. Так по-детски, всегда стыдно, особенно при друзьях, — разоткровенничался мальчик. — На самом деле я Жан-Луи Пуаре, мне так папа сказал, но можно просто Луи. А ты кто?
— Я?.. Я твоя герцогиня, Луи. Только об этом тоже почти никто не знает, а ещё меньше верят. Мне и самой до сих пор как-то не верится. Или не хочется.
— Тебе, наверное, страшно? — Маргарита неуверенно кивает. — Я вот, когда чего-то боюсь, рисую всяких страшилищ и после этого все страхи пропадают, куда-то уходят или что-то ещё. Ты тоже попробуй, ты вроде как тётенька неплохая, тем более герцогиня, такие должны быть счастливым.
— Ты просто чудо, Луи, ты знаешь об этом?
Маргарита подхватывает мальчишку на руки и усаживается на радужно-блестящего единорога. С тихим, спокойным скрипом карусель вдруг начинает своё движение: огоньки мерцают, звенят своё сонное "били-бом" колокольчики, тигры, слоны, павлины, львы и драконы начинают медленно плыть по кругу.
— Я ещё никому не хвасталась, ты будешь первым, — Маргарита достаёт из корсета овальный портретик. — Кажется, я скоро выйду замуж. Посмотри-ка, это наследный принц из самого...
— Ого! — перебивает восхищённый Луи. — Принц! Прямо как в сказках!
— Да-да, живу как в сказке, — герцогиня невесело усмехнулась. — Принцы приходят и забирают принцесс от всех проблем и кошмаров. Везёт же мне...
— Везёт...
— Ну ты чего, Луи? И тебе повезёт, обязательно повезёт, поверь мне. Все мы заслужили хотя бы кроху везения. Твои родители обязательно вернутся, не переживай, — она и сама уже в это верила. — А это ты лучше выкинь, правда.
Леденец с колючкой падает в дорожную пыль.
"Обманщик, обманщик, какой же наш бог обманщик — да, боже шарлатанов и кидал?" — безо всякой злости думает Маргарита, рассматривая как в леденце отражается насупившийся юнец в веснушках, который пристыжено смотрит на землю и изредка виновато шаркает по дорожной пыли ногой, как бы признаваясь в самом настоящем преступлении.

И от вас ускользает еле слышный скрип, а вместе с ним за последним поворотом карусели скрывается и единорог, и мальчик, и Маргарита, и молодой бриарский бог; мелодия шарманки обрывается. И стихает плеск молодых листьев об упругое предрассветное небо Весёлой столицы.
Никто, кроме вас, не видит, что вокруг карусели ходит кругами чёрный монстр — четыре разные лапы, неровная спина, гигантские клыки и два золотистых глаза, съехавших на одну сторону морды; будто ребёнок рисовал его как умел — сквозь карандашное, не полностью зарисованное тело виднеются гаснущие к восходу солнца фонари. Но это ведь Бриар-город, мать блудницам и мерзостям земным, начало всем страхам и наслаждениям, — никто бы и не удивился.
А дальше что? А дальше — тишина-й-на-на-на, на-на-на, най-на-на.
Язык Маргариты перекатывает во рту монетку речи. Она знает, что скажет.

Rayan
Модератор
Аватара пользователя
Сообщения: 1564
Награды: 2
Контактная информация:

Ветеран ВР Ветеран SLC

Re: Бриар: Иисус в таких случаях воскресал — глава #12, часть первая

#38 Сообщение Rayan » Пн июн 19, 2017 1:03 pm

Ну уж про "никто не прочитает" не надо. :roll: Я думаю, все ВР-щики согласятся, что ваши истории и работы всегда вносят большое разнообразие в проект. Просто историю читать не слишком удобно - перерывы между главами довольно большие, и за это время важные тонкости сюжета успевают вылететь из головы. Впрочем, это беда вообще всего подфорума историй. Так что тут я приветствую переход на более короткие главы, если они будут выходить чаще.
Я себе даже небольшую схему персонажей нарисовал - кто кому друг, кто кому родственник, кто с кем в заговоре, кто в кого вселился и т.д. :)
Личность жениха Маргариты, думаю, угадать проще простого. Но я пока не буду озвучивать свою догадку - потом посмотрим, прав я был или нет. Сцена с каруселью, кстати, очень милая получилась. И если в 10 главе было прямое разрушение четвёртой стены, то в этой - довольно забавное попинывание.
11 глава мне тоже понравилась - классное совмещение атмосферы ужастиков и какой-то шутливости в стиле одесских анекдотов. Но лично у меня из всех глав пока что три фаворита - 4, 5 и 10.
Хм, если подумать, то кого только в этой истории не было: простой люд и дворяне, иноземные оккупанты, шпионы, язычники, боги (2 шт.), каннибалы, призраки... И всё так здорово сочетается. Интересно, чем вы удивите в следующей главе. О! Знаю! Инопланетян ещё не было. :mrgreen:

LaBelleDameSansMerci
Аватара пользователя
Сообщения: 229

Re: Бриар: Иисус в таких случаях воскресал — глава #12, часть первая

#39 Сообщение LaBelleDameSansMerci » Чт авг 02, 2018 7:18 pm

Rayan, и всё-таки вы правы насчёт того, что историям стоит выходить чаще. И я пристыженно с этим соглашусь, выставляя очередную главу спустя год. Надеюсь, в этот раз у меня получится домучить эту историю и начать заниматься непосредственно Бриаром. А если и не получится, никто, думаю, особо не удивится.
Однако всё же приятно иметь постоянного преданного читателя, несмотря на все срывы моих "пятилеток", спасибо вам за это :)

#12
бриарский рейв

часть вторая:
билет в конец


Вместо эпиграфа здесь будет короткая история человеческой глупости.
Читая «Бесплодную землю» Элиота, вместо “the nymphs are departed” («исчезли нимфы» в переводе Виктора Топорова) я прочитала “the nymphs are deported” («нимфы депортированы» в моём корявом подстрочнике). Депортированные нимфы мне очень понравились: образ интересный, свежий и многоуровневый; даже было завидно, что это придумали задолго до меня. Ну а как оказалось — нет, не до меня. Образ, конечно, сразу же потускнел в своей гениальности, но не страшно. Ведь депортировать нимфу — это очень по-бриарски; по крайней мере, мне так кажется. А если вам так не кажется, то, надеюсь, после прочтения этой главы вам приоткроется новая грань Бриара, где вполне могли бы не только депортировать и не только нимф, и вы со мной согласитесь.


Это история о… а мы, честно говоря, и сами толком не понимаем, о чём же она.
Но — чувствуется — что зачем-то же она рассказывается, что всё не просто так, — в этом мы вам можем поклясться. Вы только не смотрите на нас как на сумасшедших, но есть у нас одна догадка: это история о чём-то таинственном.
Может, о счастье? Да-да, конечно же, — хлопнем мы себя по лбу, — конечно, о счастье! Ведь яснее ясного, что бесконечное счастье где-то рядом, по ту сторону, за эфемерным покрывалом выцветшего, как старая штора, утреннего неба, — что-то сокровенное там да таится, что-то прячется за гроздьями созвездий и диском солнца. Получается, это история о том, как мы стараемся отдёрнуть эту шторку, чтобы хоть третьим своим глазом поглядеть на прекрасный мир, купающийся в небесных океанах радости и покоя. Хотя отодвигать нет никакой нужды, она и сама порою трепещет от дыхания заграницы, подлейшим образом позволяя узреть свою аркадию лишь через малюсенькую щёлочку. Ну, щёлочка-не щёлочка, а пролазят в эту межпространственную прореху настоящие чудеса: играющие на скрипках мухи, сросшиеся близнецы или вот, например, знаменитое чувство дежавю...
Как понимаете, с началом революции трансцендентальное и вовсе посыпалось на нас как из ведра, и мы, признаться страсть как довольны, нежась в этом внезапном волшебстве, да вот только… Может, эта история, наша история, всё-таки не о счастье?.. У нас ведь и так сплошной сахар; в одном нашем дне побольше радости, чем в жизнях некоторых. Но тогда о чём? Наверное, о мести? Нет, ну что за ерунда, мы ведь ужасно дружелюбны, а сердца у нас сплошь из мёда да сладкой мякоти персиков. О смерти? Пфф, халтура! Эту ересь вам уже в прошлой главе заливали наши сограждане. И что же нам в таком случае остаётся? О чём мы рассказываем вам всё это? О любви, о свободе и вообще о всём хорошем? Нет, определённо нет! Всё это — посюстороннее, опошленное и обобыденное прикосновением реальности; об этой прозаичности вам лучше нас наплетут бульварные романисты! Наше же сердце к банальщине не лежит и даже не собирается.
Мы, одурманенные, внимательно следим за колебаниями той самой завесы, стыдливо прикрывающей наше с вами убогое мироздание от сияющих глаз небожителей. Вся эта история о ней — о границе, разделяющей нас от них; прочий остепенившийся мир от бриарского космоса, бриарский космос от нашего же хаоса, а наш хаос от вселенского хаоса; сознание от подсознания; примелькавшийся фасад от загадочной изнанки; протокольный канцелярит корденийцев от колдовских напевов потустороннего мира; здравый смысл от упоительного безумия; то-чего-на-свете-навалом от таво-чаво-не-может-быть; и так без конца.

Сейчас в Бриаре ночь и дышится так легко, и курится в открытое настежь окно так охотно и по-театральному красиво, — праздник. И мы стоим и смотрим на низкое-низкое небо, проседающее над столицей под тяжестью спящего солнца, как старая кровать на пружинах, которую мы как-то украдкой увидели сквозь приоткрытые двери одинокой старухи с третьего этажа. Когда небо так близко, тот самый межпланарный разлом будто бы шепчет нам прямо на ухо свою музыку, — музыку птиц, бабочек и стрекоз, а на фоне — раскатистый бильярдный треск. К нам приближается июньская гроза; всё будет широколиственно и шумно. Занавеска на нашем окне дрожит, влетает в комнату; космическая занавесь вскоре тоже ворвётся. И мы, поддавшись очарованию сверхъестественного, раскачиваемся оцепеневшими кобрами под эту чудесную мелодию: шшш-цвириньк-чик-чирик-бам-бам-бам! Мы знаем: там что-то есть. Мы надеемся: мы там когда-нибудь окажемся. Мы понимаем: это будет скоро, ведь границы реальности временно не патрулируются, — эм/иммигрируйте на здоровье! — а метафизическая таможня сквозь пальцы смотрит на контрабанду хтони, которую неведомые силы тащат на эти земли.
Мы улыбаемся, ведь совсем скоро будет очередной праздник: граница прорвётся, занавеску бурей сдёрнет с петель, рану расковыряют, — и как грянет!
И мы идём спать, послав воздушный поцелуй чёрному бриарскому небу. Окурки наши сказочными кометами опускаются в лужи. Скоро рассвет, но проспать мы не боимся. Жизнь-добрячка обязательно разбудит нас, лаская полоской черешневого рассветного света по щеке. Да и вообще, каждый день — это праздник, по-новому блестящий, по-новому яркий и радостный; эта история ещё и об этом. Разноцветных вам снов, наши наблюдатели. Вы нам иногда снитесь.

? ? ?, праведник/ца поезда Бриар-Марос

— Вон, видишь, какая фифа, — кивнул один носильщик другому и затянулся папироской. — Чемодан у неё тяжеленный, весом со здорового мужика. Прям ридикюль какой-то! Мы с Жаном еле-еле его от дилижанса до дверей вокзала допёрли. Хоть бы на опохмел за такую тяжесть накинула сверху десятку-другую…
— А может, у неё там и впрямь мужик. Кокнула любовничка — и всё тут.
— Дурак ты, Пьер.
Разговор не заладился и носильщики шкварчали сигаретами в тишине, но глазеть на корденийку не перестали.

А как тут не пялиться? Она была потешной, как мамлакатский цирк в базарный день: застиранное платьице, висящее на ней, как на вешалке, шелестя, похрустывая, нафталя; соломенная шляпка набекрень, на шляпке — чучело зяблика, грязно-розовое перо и пара-тройка чахлых петуний. Каблуки шаркали по брусчатке, так и норовя застрять в цветущей сорняками трещине, отчего походка корденийки была будто бы пьяной, слегка семенящей, капельку ковыляющей — короче говоря, вызывающей одновременно и отстранённую жалость, и влекущее желание подойти и плюнуть ей на спину, или показать кукиш, или хотя бы расхохотаться в лицо. Даже старый привокзальный карлик, Большой Бобо, посматривал на неё с отвращением из-под своего знаменитого в узких кругах жировика («загадайте желание и потрите магический желвак — обязательно сбудется!»): это его территория, это он тут стрижёт капусту.
Несмотря на всё это, корденийке будто бы было всё равно, отчего всех вокруг так и подначивало растолковать ей всю её убогость: чтоб ссутулилась ещё сильнее, замямлила что-то извиняющееся или, если повезёт, споткнулась о свою пыльную тряпку и растянулась на тротуаре. Вот была бы потеха — хоть в газетах пиши. Но корденийка, брошенная носильщиками, героически тащила за собой свой неподъёмный чемодан по крутой лестнице, стараясь не замечать явной неприязни горожан.
— Бонжур! Эээ… Вы поможэ муа находитуар ле кассы? Эээ… Кассы-кассы, лё билет на поезд? Лё талён на чух-чух?
— Чтоб ты наконец сдохла, империалистическая свинья! Билет тебе в ад, сволота! — подсказывали ей приветливые бриарские старухи, спозаранку торгующие у вокзала прошлогодними газетами, поддельным паспортами и прочей рухлядью, для которой уже не нашлось места в их тесных, захламлённых комнатушках.

* * *
— Поезда ещё ходят? Не отменили, нет? До Мароса? — проскрипела корденийка в окошко кассы уже на чистом бриарском с небольшим акцентом нервозности.
Сонная, усталая девушка за стеклом — позавчерашний хлеб в витрине булочной, скучный и чёрствый, — лениво обернулась поглядеть на часы. Полшестого утра. М-да, этой пигалице что, расписание поездов спать мешает? Ой, а скелетоны-то вообще спят?..
— Ближа-аы-ыйший, — кассирша смачно зевнула. — Ближайший поезд отходит через полчаса. Пустым-пустёхонький. Билеты брать будете?
— Да-да-да! Непременно! Купе в первом классе! Нет! Сразу весь вагон! — неприятно затараторила корденийка, словно старая дверь закачалась на заржавевших петлях, растревоженная внезапным сквозняком. — Плачу в валюте, если надо! Тиердальские фунты, рейхскроны, лафты, ниоли!..
— Сдалась мне эта ваша валюта... Пятнадцать тысяч шестьсот восемьдесят монэ-бри, будь так любезны. Билеты на чьё имя?
— Моё, моё! Виолетта Александра де… — корденийка замялась, отсчитывая купюры, — де… де Драпак-Драбадан!
Девушка ловко втащила увесистую пачку банкнот в узкое окошко и, посмеиваясь, заполняла бумаги.
— Святой бриарский цирк! Ну и фамилиё у вас, уважаемая…
— Старинный аристократический род! Имения на тысячи гектаров близ Милена, сестра в придворных у самой Её Величества Императрицы!
— И что ж вы себе костюмчик-то поновее не выхлопотали у вампирши, а?
Виолетта задрожала. Перо на её шляпке заходило ходуном, словно исполняя по памяти брачный танец какой-то экзотической, но страшной птицы. Не будь кассирша по жизни сонной и глуповатой, она бы заметила, как с корденийки сползает маска запыхавшейся растяпы. В осанке Виолетты вдруг появилась некая гордость, плечи расправились, а бездонная пустота глазниц стала угрожающе непроницаемой и тёмной. Аристократка уже было приоткрыла челюсти, чтобы сказать что-то резкое, но сдержалась.
— Да вот, всё как-то не удавалось… Милен так далеко от столицы! А вот сейчас наконец-то подвернулась оказия — еду обновляться!
— Ну-ну. Ваши билетики, де Драпак-Драбадан. Первый вагон, первая платформа. Паспорт покажете одному из ваших уже при посадке.
— Ах, благодарю! Благодарю сердечно! Вы, вы спасительница!
— Скатертью дорожка, оккупантка, — прошипела себе под нос кассирша и мирно задремала.
Виолетта её уже не слышала. В Марос, в Марос! С удивительным, как для неживой, энтузиазмом она из последних сил то тащила, то пихала свой необъятный чемодан, в котором, казалось, умещался весь скарб её жалкой, заурядной экзистенции. Вокзальная публика продолжала, что называется, перемывать корденийке косточки, грозясь перейти от фразы-клише к брутальной буквальности.
Ну и пусть проваливает да куда подальше! Даром нам не нужны ни её растрёпанный парик, ни валюта, скупленная за наши разбазаренные налоги, ни сестрица-подхалимша под юбкой у Александры! Да и все эти скелеты такие же: чужие, бескровные, бессердечные, глухо стучащие своими рахитными костями! Они — олицетворения смерти, гнусные слуги её! Все какие-то белёсые, мерзко-творожистые, холодные! Гоните их, насмехайтесь над ними, не стесняясь тычьте в их трухлявые черепа пальцами и обязательно покажите им розовый язык — пусть завидуют! В обновлённом Бриаре нет места для них, читай: для смерти — жизнь наша будет вечноцветующей и бесконечноиграющей!

* * *
— Доброе утро, мадемуазель! Ранняя пташка! — сахарно заговорил с Виолеттой скелет в форме Департамента счастья, настойчиво взяв под руку. — Что, убегаете от этих временных неурядиц?
Корденийка напряглась всем своим кукольным, потрёпанным Бриаром существом — от протёртых кончиков туфель до монструозной шевелюры — и осторожно кивнула.
— Ну-с, я вас прекрасно понимаю. Однако не дайте этим разбойникам себя испугать. Не смейте вестись на их провокации! — продолжал он свой патриотический ликбез.
— Да-да, разумеется. Конечно, не дам…
— И правильно! Пара-тройка деньков — и Его Светлость Малакура храбро разгонят эту шайку. Потом будут все эти арлекинчики гнить на корденийских рудниках, вот увидите!
— Вы… Вы правда так думаете? — Виолетта вдруг обернулась к депсчастливчику, стараясь что-то рассмотреть в тёмной глубине его глазниц.
— Я в это верю! — честно ответил скелет. — И вам советую. А теперь, мадемуазель, позвольте-ка ваши документы. Для чистой проформы, будьте уверены. Мне вовсе не хочется задерживать такую красавицу.
Виолетта поспешила скрыть лицо за изношенным веером, из которого выпорхнула упитанная моль.
— Ну что вы, какая задержка — исключительное удовольствие поболтать лишнюю минутку с мужчиной в форме, — Виолетта всё искала заветную книжечку в недрах своего багажа, слегка приоткрыв чемодан. — Сейчас-сейчас, всё никак не могу найти… Документики куда-то запропастились — как канули в небытие! А тут ещё и поезд отходит через пять минут!..
— Так откройте же этот свой баул пошире! Что вы там такого прячете?!
— О, поверьте, ничего особенного. Просто бельевые ремни и само белье, вечерние платья, немного шляпок, немного обуви… О, вот еще парики, например…
— И это, по-вашему, занимает столько места?! Откройте чемодан!
— Там ещё есть занимательная новелка «Искушения несвятой Антуанетты» Анри Требежо, автора «Обольстителя из каюты №7»… Да и к чему вам смотреть на пыльные тряпки обнищалой аристократки? Признаться, не хочу позориться…
— Так вы, значится, аристократка-с? Ах, миль пардон, как они тут говорят, не признал, каюсь, каюсь. В таком случае, думаю, можно обойтись одной только дворянской фамилией, благороднейшей из благородных, смею полагать.
— Да-да, конечно… Виолетта Александра д-де… фон… фон Гендер-Бендер!
Депсчастливчик пристально уставился на Виолетту.
— Фон Гендер-Бендер, вы серьёзно?..
— Более чем! В предках был вестландец — подумаете, преступление! Имение у нас небольшое да захудалое, зато до Мароса только час дилижансом! Правда, дилижанса у нас давно уже нет… Раньше полторы тысячи крепостных было, а сейчас только тридцать душ осталось… А братец мой, братец, Генрих, почти попал в пажи к Самим Её Величеству Александре Боне! — не без гордости врала Виолетта, карабкаясь в приоткрытую дверцу первого купе.
— Почти паж у Самих Её Величества Александры Боне? Ну и ну! — восхищённо повторил сам себе депсчастливчик. Слова Виолетты подействовали на него как тайный пароль: немедленно пропустить, никоим образом не препятствовать, можно даже попытаться сымпровизировать сопровождающий кортеж…
— Ридикюльчик-то не подтолкнёте? Чего вам стоит проявить куртуазность по отношению к бедной одинокой дворянке?
— Да-да, конечно, прошу простить...
Скелет с трудом запихнул сверхтяжёлый чемодан в купе Виолетты.

Раздался первый — предупредительный — гудок и со свистом флёр дыма начал причудливо расцветать в воздухе. Слуг на вокзале не было: все отсыпались перед революцией. Виолетта уже хотела захлопнуть за собой дверь сама, как ей в последний момент помешал сотрудник Департамента.
— Не хочу вас задерживать, только один вопрос! — с мольбой скелет протиснул череп в приоткрытую дверцу. — Не сочтите за грубость, но… вы замужем?..
Труба паровоза засвистела второй раз — последнее предупреждение.
Виолетта была в смятении. Или в удивлении. Или в смущении. Она не знала; начала полушёпотом бормотать какую-то чепуху.
— Нет, что вы... Й-я, я одинок… а...
Третий гудок. Заскрипели, завертелись колёса. Зазвенели металлические дверцы в вагоне первого класса. Снова заволновалось перо на шляпке Виолетты. Поезд начал медленно набирать ход, всё ускоряясь, и ускоряясь, и ускоряясь.
— Я одна! Я совершенно одна! Мне так тоскливо!
Виолетта подбежала в открытому окну и, перегнувшись через него, кричала, силясь излить все загадки своей тревожной души первому встречному. Первый встречный бежал рысцой за поездом.
— Тогда… тогда обещайте, что вернётесь, как все устаканится! Что я вас ещё увижу! Я не бедный, я получаю прилично!.. Обещайте!.. Купим дилижанс!..
Последние слова он крикнул уже с конца перрона, смотря как поезд Бриар-Марос уносит на восток его внезапное счастье.
— Хорошо! Я вернусь! — врала ему в ответ Виолетта, но скелет уже ничего не слышал.
Первый вагон скрылся в облаках матового пара. Вернувшись в реальность, кордениец принялся без толку расхаживать из стороны в сторону по первому перрону вокзала Дю-Панголен: руки за спину, взгляд в пол, призрачное сердце своё — поездом до столицы империи.
К нему вдруг пришло осознание того, что ничто не устаканится: перемены несутся со скоростью паровоза и в считанные часы пересекут некую границу, описать которую он не может, — не хватает полёта мысли.

* * *
Корденийка развалилась на мягком диване в купе, стянула с себя громоздкий парик и похрустывала косточками пальцев. С ней явно было что-то неладно: кто же она на самом? Виолетта ли? Де Драпак-Драбадан или всё же фон Гендер-Бендер, потомственная вестландка? Что из всей этой околесицы — правда?
Ей сейчас не хватает смелости даже самой себе признаться, поэтому за неё это сделаем мы: на зелёном бархате в купе №1 совершенно разбитый восседал Малакура Макабр, герцог бриарский, а по совместительству ещё и травести-дива поневоле, первая на Острове Возрождения, известная нашим дорогим читателям. Но этот факт не столько забавлял, сколько угнетал Макабра: как накуксившийся ребёнок, он растерянно перебирал складки кринолина и смотрел в пустоту. Судьба зло подшутила над ним, когда ему только началось казаться, де, это он властитель судеб человеческих и не очень. Се ля ви, бывает и похуже.

Как бы в подтверждение того, что жизнь может сложиться много страшнее, Макабр с усталой злостью пнул чемодан, который раскрылся, как устрица, на две половинки. Из грязных смятых тряпок вдруг вывалился желтоватый череп и, покатившись, ударился о дверцу купе. Среди прочих лохмотьев грустно лежали остатки скелета: вот рёбра, вот позвоночник, а вот завёрнутые в вылинявшие чулки руки. Всё это напоминало голый остов затонувшего корабля, который приливом вдруг вымыло на берег — прозябать среди блёклого песка и зловонной тины, у всех на виду, чтоб над ним насмехались заморские какаду и наглые обезьяны.
— Я тебя похороню, с почестями, по-человечески, — совестно обратился Макабр к черепу. — Ты прости меня, но по-другому я не мог, правда… Ты бы всем рассказал, начал бы отговаривать, не дал бы сбежать, мой верный друг Йозеф, достойнейший из рода фон Клектель. Но ты не понимал да уже и не поймёшь: я не мог не сбежать, мне нужно было вырваться из этого заколдованного круга…
Он вдруг наклонился и неумело взял череп в руки, как озадаченные папаши берут на руки своих первенцев, — с некоторым стыдом и предельной осторожностью.

— Страх, это всё страх… Мой страх стал мной, даже перерос меня. А всё остальное, честь и достоинство, эта проклятая страна будто выела чайной ложечкой, элегантно оттопырив мизинец, улыбаясь жеманной неприятной улыбочкой… А я, балбес, ещё думал, что со всем справлюсь, что просто нужно проанализировать, составить план действий… Вот и доанализировался: ситуация в мгновение вышла из-под контроля, словно выскользнула из рук. Даже не так, точнее: под конец я понял, что контроля у нас никогда особо и не было ни над ситуацией, ни над этой землёй. Глупые мы были, наивные…

Макабр принялся вертеть череп в руках, остро нуждаясь в иноверных бриарских чётках, чтобы перебирать их для успокоения, с каждой бусинкой припоминая себе свои провалы.
— Только знаешь что, мне очень горько оттого, что произошло всё именно так. Что нас сделали непричастными к чуду. Я… я ведь успел полюбить Бриар: эту лёгкость, эту силу индивидуализма, цветущий жасмин в начале лета… Но я чужой для них, я вторгся и я проиграл, а сейчас вот убегаю в бабском платье… Тоже очень по-бриарски, не находишь? А, Йозеф? Только представь себе газетные заголовки: «Шок! Несостоявшийся Герцог Бриарский Малакура I Корденийский с Позором Покинул Страну в Платье Вышедшим из Моды Пять Сезонов Назад! Смотрите Фотоочёт!». Смех да и только.

Макабра и вправду пробрал смех — заразительный, безостановочный, как паровоз, сардонический. Он гоготал во весь голос, извергая своей корденийской природой уморительную какофонию звуков: то ли скрежет рельс, то ли стук колёс, то ли кто-то ногтем царапает школьную доску. В нём будто эхом раздавался презрительный смех Маргариты, потешающейся над инородцем, не причастному к их великой бриарской тайне. Но сейчас-то, сейчас эта самоирония вдруг стала верным ключиком к заветной дверце — и та со скрипом изо рта скелета приоткрылась.
Клубы пара за окном развеялись и Малакуре приоткрылись последние в его жизни минуты бриарского пейзажа. Террор цветения всего и вся, как было написано в старинной бриарской поэме. Взрывы бутонов, океан сочной зелени, фантастически-голубое небо! И тёплый солнечный свет, и свежий ветерок сразу ворвались в клаустрофобию купе, рассветили её, разукрасили. Зяблик со шляпы Малакуры-Виолетты ожил и принялся энергично кружить над корденийцем, чирикая свою песенку. К Макабру вдруг явилось бриарское чудо.

— Смотри, смотри! Что за сказка! — обескураженный Макабр поднёс череп поближе к зяблику, а потом вдруг опомнился. — А ты… А тебя не коснулось чудо?.. Нет, Йозеф?..

Он с жалостью смотрел в глазницы черепа, через которые просвечивал открытый чемодан и узорчатый ковёр на полу купе. Ни проблеска жизни. И вдруг стало так больно, так тоскливо, что какой-то пташке дарован второй шанс, а его другу, милому, пусть и слегка ретроградскому Йозефу — нет. Макабр в отчаянии поднёс череп фон Клектеля к себе, и его рот соединился со лбом покойника в трагическом прощальном поцелуе двух друзей так же, как и Бриар с Корденией когда-то. Скелет мысленно молился всем известным ему богам и чудесам Бриара, но ответа не последовало. Солнечный свет как-то мигом потускнел, ветер перестал играться с занавеской, виды за окном снова заволокло дымом. Кажется, поезд пересёк границу и въехал в угрюмую Кордению.

Нелепый, как неуместный каламбур, Макабр, молча сидел в женском платье и слушал мерное постукивание колёс. Ещё несколько часов — и столица Кордении, снова враньё, притворство, ужимки… Жизнь его уже никогда не будет прежней. Ничья не будет, — граница прорвана, поздно окапываться. И мысль эта его немного утешала; где-то под потолком весело щебетал зяблик.

Ник Токарев
творец
Аватара пользователя
Сообщения: 1049

Re: Бриар: Иисус в таких случаях воскресал — глава #12, часть ВТОРАЯ

#40 Сообщение Ник Токарев » Пн авг 06, 2018 2:14 am

Изысканно, однако. Начало, а именно, размышления о трансцендентальном, чем-то напомнило мне ранние рассказы Татьяны Толстой. Кроме шуток.

Очень, очень нравится. Пока, увы, прочитал только самый свежий рассказ, но остальные точно скоро прочитаю. Очень здорово получается. Не думали писать что посерьезнее? Из действительно серьезной, "тяжеловесной" литературы?

Меня вот однажды сравнили с Вами, и я тоже пытаюсь кое-где писать художественно. Но мне с моим скудным языком до вас -- как пешком до луны.


Вернуться в «Истории ВР»